Артем Белоусов – Манифест неприкаянного (страница 5)
Единственное, что он сделал до прибытия полиции – это несколько ударов по зеркалу туалетного столика в ныне его единоличной спальне. Ни одной слезы. Хорошая мина при плохой игре? Или надобности скрывать разрывающую сердце горечь от утраты близкого не существовало по причине ее сознательного отсутствия?
Я навещал этот дом еще несколько раз. На третий визит вся мелкая утварь была разложена по коробкам, а мебель оказалась накрыта прозрачными пакетами. На четвертый дом пустовал – отец и двое сыновей покинули райские угодья, лишившись своего места и освободив его для новой ячейки общества, отлично вписавшейся в нынешний темп жизни. Сейчас, сидя на диване в гостиной, я наблюдал за очередной домохозяйкой, что читала тонкую книгу, оставленную предыдущими владельцами.
Мною не было замечено ни одного лишнего движения или заминки, за которыми бы стояли мысли, выходящие за пределы графика ведения домохозяйства и мелкого перечня доступных здешним жительницам развлечений.
V
Поезд метрополитена следовал по линии. Я прошел в конец вагона и присел на одно из кресел возле девушки в меховых наушниках – перед тем, как спуститься в метро, она не забывала надеть на голову своих извечных соратников по путешествиям одними и теми же маршрутами.
До того, как свершить сделку с Бафометом, я был хорошо знаком с ней. Мой последний и единственный друг.
Ее звали Августиной. До того, как я лишился возраста и перестал существовать в календарных циклах, я был старше ее на три года. Мне невдомек, сколько лет прошло с роковой ночи, но с тех пор жизнь Августины нисколько не изменилась – сколько бы раз я не проведывал ее, она могла оказаться лишь в трех местах: дома, на работе, или же в общественном транспорте, находясь в пути меж этих двух координат.
Вагон затормозил и распахнул свои двери на пустующей станции. Августина выпорхнула с линолеума на красный гранит подземки и засеменила в сторону эскалатора, стараясь держаться как можно дальше от нескольких зевак, стоящих в ожидании прибытия нужного поезда – она всегда была нелюдимой, но став одной из шестеренок в ремесле дарования плотских наслаждений, ее былая нелюбовь преобразилась в откровенную ненависть к двуногим – в особенности к особям мужского пола. Издержки профессии.
Свой путь она начинала с самых низов борделя – в небольшой комнатке без внутреннего санузла, больше напоминающей кабинку для допроса и пыток, нежели уголок для соития. Постепенно ей удалось дослужиться до третьего этажа – в публичном доме эти места предназначались для лучших работниц, зарекомендовавших себя перед мадам Келли – такой псевдоним носила владелица заведения. Их убранство уже больше походило на фешенебельные апартаменты: двуспальные кровати вместо кушеток, картины в багетах, панно, туалетные столики с трельяжами, графины с водой и вином, ширмы для переодеваний, гардеробы с необходимым инвентарем и всевозможными комплектами нижнего белья из самых дорогих тканей. Каждая девушка с третьего этажа могла запросить внутреннюю перестановку и новое оформление лично для себя – мадам Келли была только за, она любила подчеркивать индивидуальность своих первостатейных «дочерей», ведь, получив знаменитое в кругах завсегдатаев имя, именно они становились основным лакомством для представителей элиты этого города, а соответственно и приносили большую часть дохода публичному дому.
Несмотря на то, что Августина зарабатывала хорошие деньги, она старалась экономить на всем: такси только в экстренных случаях недоступности общественного транспорта, отказ от увеселительного досуга в ресторанах и съем квартиры в самом дешевом микрорайоне, в котором она проживала с момента, как переехала в этот город из своих родных пенатов. Ей казалось, что рано или поздно она накопит достаточное состояние, при котором надобность зарабатывать канет в лету благодаря ежемесячным процентам с банковских счетов, после чего она навсегда завяжет со столь нелюбимой занятостью и сможет зажить жизнью, которую она любила воображать в своей голове перед тем, как уснуть.
Мне довелось услышать утопию Августины лишь единожды. Это произошло в ночь, когда мы вдвоем пережидали разразившийся на улице ливень в ее рабочем кабинете – последний клиент ушел прямо перед тем, как я зашел в главный зал дома терпимости. За несколько часов до этого Августина позвонила мне и попросила прийти с какой-нибудь книгой и почитать вслух – она любила мой голос, он действовал на нее успокаивающе, а его прослушивание было одним из способов прийти ей в норму после проведения сеансов с вызывающими у нее рвотные позывы посетителями.
Я читал роман ее любимого автора, пока она лежала на кровати и разглядывала расписанный разноцветными бабочками потолок – в публичном доме ее именовали Психеей, а перед клиентами она неизменно появлялась с крыльями бабочки на худощавой спине, не снимая их даже в момент близости. Это был ее фирменный образ, таковой имелся у каждой девушки на втором и третьем этажах. Ее лучшая подруга, что находилась за соседней стеной, носила прозвище «Черная вдова» – самая успешная сотрудница борделя, ее псевдоним был обусловлен умением влюблять в себя и обдирать до нитки каждого мужчину, что попадался в ее цепкие руки, и делать это так, что они с удовольствием приходили и на следующий день, постепенно влезая в долги и кредиты. Меня же Августина в шутку называла Эросом благодаря тому, что я всегда наведывался к ней в вечерние часы.
Послышались легкие удары капель по стеклам окна. Через несколько минут они переросли в настойчивую дробь. Я продолжал декламирование прозы. Августина, поднявшись с постели, подошла к окну, после чего попросила взять меня паузу и покинула комнату. Вернулась она вместе с мадам Келли, несущей свежее постельное белье – Августина решила, что вместе со мной она сможет перебороть свое отвращение и переночевать в борделе. Сменив постель, девушка залезла под одеяло и попросила меня продолжить чтение.
Остановился я в момент, когда до моих ушей донесся мягкий голос, нотки в котором выдавали, что его владелица находится на самом крою пропасти, в которую ее вот-вот затянет, а выбраться из нее она сможет только с первыми лучами солнца.
Августина исповедовалась. Я внимательно слушал ее рассказы о близких, о матери, что бросила ее в возрасте, когда она не могла толком и говорить. О детдоме, о первой любви, что разбила ей сердце вдребезги. О том, как сложно ей давался переезд, о первых месяцах работы в борделе и о том, как она благодарна мадам Келли, что взяла ее под свою опеку и заменила ей кровную мать. О ее страхах вернуться к нищенскому существованию, о том, что ей боязно от того, что, как ей кажется, она начинает влюбляться в меня.
Ее речь становилась все менее разборчивой, с каждым произнесенным словом сон подступал все ближе и ближе. Я отложил книгу и пересел на край кровати, на котором, свесив руку, лежала Августина. Закончив со своей биографией, она подошла к главному – тому, ради чего она влачит свою нынешнюю жизнь и так печется о сбережениях. Это была мечта о загородном доме вдали от грязи больших городов. Он бы находился на лесной опушке, каждое утро она могла бы прогуливаться по тропинкам, вслушиваясь в трели птиц, рассматривая густую листву дубов, и наслаждаться уединением с природой. У дома она возвела бы небольшой сад с цветами, куда слетались бы шмели, пчелы и бабочки, радуя ее своим пестрым видом. Но главное – она смогла бы отдаться тому, чем горела с тех пор, как себя знает – живописи. На ее полотнах не было бы ни людей, ни возведенных ими градов. Лишь чистота естества и его обитателей, а особливо – бабочек.
Последнее она произнесла несколько раз подряд, перед тем как полностью отдаться сну. Я же в ту ночь так и не смог сомкнуть глаз. На следующий день я заключил сделку, и с тех пор Августина уже никогда более не встречала моего силуэта во владениях мадам Келли.
Мы проходили узкими переулками, резко перетекающими один из другого. Причина – сотрудницам публичного дома было запрещено заходить в здание через главные двери, для них существовал лишь черный вход, дабы посетители не смогли застать их вне образов. Августина сняла наушники и повесила их на шею, временами оглядываясь через плечо – это действие, со временем доведенное до безусловного рефлекса, не было повлечено страхом или стыдом, что кто-то сможет увидеть ее в пути в столь нетривиальное место, ведь о его наличествовании в городе знали лишь те, кто либо уже входил, либо готовился присоединиться к клиентуре заведения. Для непосвященных оно оставалось бывшим зоологическим музеем, выкупленным и переоборудованным под свои нужды богатой вдовой, которая первым делом обнесла свои имения высоким кованым забором. Нет, излишняя осмотрительность Августины была вселена в нее мадам Келли, что учила своих девушек быть осмотрительными и не привести за собой хвоста в виде полицейских-моралистов, составляющих малую часть стражей правопорядка, что отказались в пику коллегам за малый процент выручки борделя обеспечивать ему спокойное теневое существование.
У ограждения Августину встретило двое из четверых дородных мужчин, находящихся во внутреннем дворе и охраняющих территорию от непрошенных гостей. Один из них кивнул в знак приветствия и без лишних слов пропустил девушку внутрь.