Артем Белоусов – Бесконечный сон Эндимиона (страница 4)
Алектрион кинул чемодан на пол, вытянув левую ладонь ко мне. Сориентировавшись, что от меня требуется, я достал ключ из кармана брюк, ранее отданный мне Аресом. Цепко ухватив пластинку пальцами, коридорный поднес ее к двери, плотно прижав к полотну. Когда же он убрал ее, на двери появился оттиск отзеркаленной семерки, под которой расположился схематичный символ солнца.
Коридорный сжал ключ, послышался хруст дерева. На пол упали обломки брелока. Затем он просунул руку под пиджак, достав из внутреннего кармана маленькое карманное зеркальце. Раскрыв ракушку, он прислонил ее к месту, где находился оттиск. Закончив сие действие, Алектрион спрятал зеркальце обратно, а перед моими глазами предстало число семь в своем первозданном виде, рядом с которым была все та же неизменившаяся окружность с исходящими от нее в стороны линиями.
Дверь скрипнула и сама по себе медленно открыла перед нашим тандемом номер, поприветствовавший нас запахом табака, пыли и общей затхлости. Люстра была выключена, но ее функции выполнял солнечный тусклый свет, что пробивался полосами сквозь створки жалюзи. Из предметов обихода: односпальная кровать с застеленными простынями, рабочий стол по другую от нее сторону, на котором рядом стояли пепельница и сгоревшая свеча, воск с которой растекся по столешнице, а также небольшое зеркало, что висело напротив окна.. Все это богатство находилось под слоем серой пыли. Слева от изголовья постели находилась настежь открытая дверь, за которой на меня величаво выглядывал унитаз, скрытый полумраком. Взяв с пола свой чемодан, лежащий у свисающих с высоты ног Алектриона, я зашел внутрь, бросил его на кровать, а сам уселся на пол, разглядывая свои новообретенные хоромы. Коридорный продолжал стоять в проеме, молча смотря в одну точку. Забыв о его присутствии, я подошел к зеркалу и, протерев его рукавом, осмотрел свое лицо. Мешки под глазами выдавали долгую бессонницу, рука об руку с которой шли бесконечные бутылки виски и новостные сводки с фронта, которыми пестрили газеты, бросаемые каждому жителю города под дверь его дома. Решив умыть лицо, я отправился в уборную, по пути дернув выключатель света, находящийся как раз у зеркала. Ослепленный от яркого света люстры, свисающей с потолка, который, как оказалось, тоже украшен орнаментом, я прошел в клозет. Отыскав там раковину, мне, приложив немалые усилия, таки удалось повернуть вентиль. Пока я умывал лицо, из комнаты послышался свист чайника. Удивившись, я вышел из уборной и увидел Алектроина, все так же находящегося у порога в мой номер.
Из штанин его брюк и рукавов распахнутого пиджака валил пар, а грудь раскрылась двумя створами, оголив монетоприемник. На внутренней стороне левой створки расположился прайс-лист. Вспомнив, что портье и вовсе не потребовал с меня платы, я изучил список предложений, после чего отправился к своему чемодану. Пятьдесят монет – семь дней, вполне выгодно. Нарыв в наружном кармане наличные, я вернулся к коридорному и просунул в него необходимое количество монет. Поколебавшись, я все же забросил еще две сверх необходимой суммы, после чего закрыл грудные створы работника отеля и застегнул на нем пиджак.
Алектрион вмиг перестал походить на миниатюрный паровоз – свист стих, равно как и клубы пара прекратили вырываться из-под его одежд. Вновь поднеся кончики указательных пальцев к губам и изобразив неровную улыбку, он отсалютовал мне, на этот раз уже с настоящей шапочкой, которую ему удалось со второго раза стянуть со своей головы. Из коридора послышался скрежет зубчатых колес, коридорного дернуло, после чего, потеряв свою прежнюю гордую осанку и свесившись подобно коровьей туше на мясном крюке, он спиной вперед отправился обратно к лестнице. Дверь номера медленно затворилась.
«Прекрасное дитя капитализма» – промелькнуло в моей голове. Решив не нарушать традиций при заселении в номер, я отправился к своему чемодану и принялся доставать из него пожитки, вечно сопровождающие меня в нескончаемых поездках, из которых и состояла вся моя жизнь в последние годы. Внутри имущественного каземата с ручкой меня ожидал классический неаккуратно сваленный набор необходимых мне вещей: кипы бумаг, перевязанных атласной лентой, несколько брюк, футболок, рубашек, пиджаков и блейзеров, а также гигиенические принадлежности.
Расчищая утрамбованные завалы, я скидывал свой хлам на пол, и спустя пару минут возле меня образовалась горка барахла, с которой было бы не стыдно пойти торговать на ближайший базар, затмив своей выручкой давних старожил гермесовского дела.
На дне чемодана осталось три свертка в упаковочной бумаге. Я с бережностью вынул их и положил на простыни постели. Два свертка были небольшими, третий же выдавал своей угловатостью скрытую за бумагой габаритную коробку. Прижав обеими руками к груди немногочисленные ценные для меня вещи, я отправился к письменному столу. Сев за него, я занялся распаковкой, варварски разрывая приятно шуршащую бумагу в клочья.
Передо мной предстала бархатная черная коробка, через закрытую крышку которой тут же прорвался запах чернил, за доли секунд наполнивший собою пространство комнаты. Я снял с нее крышку. Моим глазам показался во всем своем великолепии первый изумруд моей коллекции – пишущая машинка Underwood No. 5, чьи литеры уже давно были стерты до неузнаваемого вида благодаря давней и плодотворной работе, которой мы предавались годами до этого. Пробежав пальцами по клавишам, словно пианист, настраивающий невидимую, но крепчайшую связь с инструментом, я оставил в покое моего давнего соратника, занявшись открытием следующего узника бумаги. За ней скрывался металлический брусок с ремешком, поверх которого находилась четырехугольная выпуклая вставка. С левой стороны бруска был держатель с закрепленным на нем бордовым маркером. Я потянул за четырехугольник, и на свет показался объектив. Это был Polaroid SX-70, купленный мной на базаре в балтийский странах, где я находился по корреспондентскому заданию – написать материал о возникшем на небосводе свечении, очевидцами которого стали местные.
Предыдущий владелец фотоаппарата, решивший расстаться с ним, не был многословен, но хорошо врезался мне в память благодаря своему спутнику – черной кошке, что дремала на его плече, не обращая внимания на базарный гул вокруг. В те времена я любил заводить диалоги с незнакомцами, питаясь их энергетикой и стараясь подчерпнуть для себя новые взгляды на сошедший с ума мир, но большинство моих вопросов мужчина проигнорировал, лишь вскользь упомянув, что он, как и я, в здешних краях на правах заезжего туриста, захотевшего поглядеть на то самое необъяснимое свечение, а распродажей остатков своего – ныне бесполезного – имущества он занимается уже не первый год, но покупателей на столь специфические пожитки найти крайне сложно, в особенности на его родине, поэтому, как только жизнь заносит его на чужбину, он всякий раз пробует удачу на очередном рынке.
Раскрыв камеру, я развернулся к двери, прокрутил колесико фокусировки и нажал спусковую кнопку. Послышался характерный звук, и из аппарата вышел снимок. Взяв его двумя пальцами, я окинул фотографию взглядом. На фотобумаге проявилась комната. Из-за особенностей химический реагентов дверь на снимке казалась еще голубее, узоры пейсли же на ней излучали небольшое свечение. При осмотре мне обнаружилось, что на двери явно считывались цифра семь и рисунок солнца, хотя в мире, не пропущенным через оптическую линзу, они присутствовали только с обратной стороны дверного полотна. Я достал из бокового держателя фотоаппарата маркер и лаконично подписал фотографию «VII».
Отложив снимок и полароид, я занялся последним свертком. В нем находился модифицированный Walkman TPS-L2, чей микрофон, активирующийся кнопкой «Hotline» на корпусе, в классических моделях давал возможность переговариваться двум слушателям в наушниках. В моем же аудиоплеере при нажатии кнопки микрофон начинал запись на ленту кассеты, находящейся в кармане проигрывателя.
Сбросив клочья разорванной бумаги на пол, я разложил все свое драгоценное мелкое имущество на столе. Пишущая машинка для моего внутреннего «я», фотокамера для моментальных снимков – проекций с моих глаз и Walkman с чистой кассетой – его предназначение для меня оставалось загадкой, хотя и лежал он в моем чемодане уже как несколько лет кряду.
История появления аудиоплеера в моем распоряжении была воистину неординарной. Обзавелся я им на одном из вечеров, устроенным дружеским объединением Les Six, куда меня пригласил Жорж Орик, знакомство с которым произошло благодаря взятым у него за пару лет до этого интервью. Заявившись без предупреждений в мою тогдашнюю редакцию, композитор стал божиться, что в этот раз все пройдет без эксцессов, ведь Сати поклялся поубавить с количеством алкоголя и эксцентрики. На деле же, ему не стоило прилагать столько усилий для уговоров – я уже как несколько месяцев бездарно просиживал на одном месте, не написав ни единой строки, и просто получал оклад за то, что числился в штабе корреспондентов. На это были свои причины – с каждым днем перечень запрещенных тем становился все более обширным, поэтому большая часть инфоповодов просто-напросто не проходили цензурный аппарат, а новостной блок в последних выпусках газеты представлял из себя компиляцию из старых перемешанных между собой материалов. Как ни странно, это работало – львиная доля читателей не замечала обмана, в сотый раз узнавая об одних и тех же победах на непонятно где находящемся фронте. Продолжительная жизнь в информационном вакууме давала о себе знать.