Артем Белоусов – Бесконечный сон Эндимиона (страница 5)
Так, а что же вечер? По итогу хоть времяпрепровождение с композиторами выдалось прекрасным, – вермут лился рекой, а старина Сати упивался Абсентом и к утру таки дошел до состояния бреда, в котором он вообразил себя маленькой девочкой, просящей милостыни у ворот кладбища Монпарнас, у меня ровно в полночь завязалась перепалка с неожиданно появившимся Еврипидом, одетым в гиматию на голое тело. Причина его прибытия на сие мероприятие так и осталась для меня загадкой – на следующий день каждый из «Шестерки» утверждал, что и не подумал бы приглашать его. Суть устроенного нами спора заключалась в разительно различающихся мировоззрениях в целом и отношении к женщинам в частности – все же пара тысячелетий, отделяющих даты наших рождений, а также личный опыт сказывались на взглядах. Упомянув несколько острых цитат комедиографа Аристофана, адресованных полуголому драматургу, что сидел напротив меня, я заметил, что лицо Еврипида приобрело окрас каролинского жнеца. Ворча, он достал из закромов шерстяной ткани Walkman и кассету, произнеся: «Жду вашу версию «Ипполита», мой юный женолюб, созданную после встречи вами кровососущего суккуба. На этот прибор сможете записать приторно-сладкую увертюру личной трагедии».
Оставив своих вечных соратников по странствиям акклиматизироваться в новой, доселе незнакомой местности, я, прихватив пепельницу со стола, отправился к окну. Зажав сигарету между зубов, я раздвинул ламели, впервые оценив вид, открывающийся с высоты моей комнаты. Отель оказался достаточно удален от города – пыльная дорога, по которой переваливалось мое такси по пути в «Пьяный корабль», тянулась на несколько сот метров вдаль, окаймленная редкими дубами. Вдали побитое шоссе впадало в россыпь двух-трехэтажных зданий, чьи окна в закатном солнце слепили частыми бликами, будто общаясь друг с другом посредством морзянки. Округлое же здание, что шло от основания отеля кругом, оказалось в куда более плачевном состоянии, чем мне показалось по прибытию. Крыша, накрытая просвечивающей сеткой, прохудилась настолько, что в некоторых местах зияли дыры. Дом был явно заброшен и одному богу известно, чем это решето являлось в свои лучшие годы. Закурив, я оставил меланхоличный пейзаж.
День подходил к концу, а сон, несмотря на долгий муторный путь, так и не захотел навестить меня. Не зная, чем себя занять, я не нашел лучшей идеи, чем поработать. Найдя перевязанную кипу бумаг, я вновь уселся за письменный стол. Сорвал ленту, взял за кончики несколько листов, вставил их в пишущую машинку. Прокрутил ручку валика, затянув под него бумагу и закрепив ее прижимной планкой, после чего сдвинул каретку вправо. Все эти действия я выполнял механически, не обращая внимания на прибор передо мной, взамен предпочтя остекленело глядеть на матовые жалюзи, одновременно с этим силясь поймать какую-нибудь мысль за хвост. Закончив с приготовлениями, я все же перевел свой взгляд на лист цвета лепестков подснежника. Пальцы коснулись стертых литер.
III
Из пушистых лап забытья меня вырвала приглушенно доносящаяся музыка, смешанная с гулом голосов. Я все так же сидел у печатной машинки, щелки меж ламелями жалюзи перестали подсвечиваться закатными лучами, сменив их непроглядной синевой тьмы. От единственного источника света – люстры, свисающей с потолка, что оставалась включенной с моего первого похода в уборную, исходило легкое переливчатое дребезжание. Подвески из хрусталя, будто также слыша аккордовые прогрессии, плавно ходили из стороны в сторону, временами сталкиваясь и создавая звон, добавляющий музыкальной зарисовке новых красок.
Сколько я проспал? Не имея привычки носить с собой авторские изделия Хроноса, который успел сделать себе имя на их производстве, я давно потерял счет времени. Какая разница, шесть часов дня или утра сейчас, если природой ты создан как антипод систематике и порядку. Вставая со своего писарского трона, я вдоволь прочувствовал наказание за нежданно нагрянувший акт бесчувствия, окончившийся не в положенный ему срок. Бойся своих желаний, как говорится.
С трудом переставляя онемевшие ноги, я добрался до рукомойника и окатил свое лицо прохладной водой. Вконец очнувшись, я, опершись на керамогранитную плитку, немного размял ноги, и, удостоверившись, что они взяты под контроль и готовы к пешему шагу, вышел из ванной комнаты. Ромбовидные подвески продолжали двигаться в такт музыке, что для смотрящего имело завороженно-гипнотическое свойство, от чего я словно в трансе уставился на них. Мое оцепенение прервал стук в дверь. Продолжая смотреть на танец хрустальных плясуний, я на ощупь попытался найти дверную ручку, позабыв о ее отсутствии. Растерявшись, мне не пришло в голову лучшей идеи, чем обратиться к незнакомцу, что снова трижды постучал.
– Кто там?
– Это Арес, мой юный друг. – из-за двери послышался знакомый голос портье. – Хотел проведать вас, узнать, все ли в порядке, и как прошло заселение.
Баритон был действительно узнаваемым, но мои уши явно улавливали небольшие перемены в глубине издаваемых швейцаром звуков. Поубавилось старческой хрипотцы, да и в целом голос стал будто на полтона выше.
– Все было отлично как раз до вашего прихода. – за дверью послышался раскатистый смех. – Я не понимаю, как мне справиться с дверью, здесь отсутствует ручка.
– Просто захотите открытия.
Лучшего варианта для выхода из сложившейся ситуации у меня не было. Закрыв глаза, я визуализировал в своей голове отворение злополучной двери. К моему удивлению, это сработало – скрежеща засовом, полотно медленно распахнулось. На пороге стоял Арес, чей вид претерпел поразительные изменения. Одеяние сменилось с красного замусоленного пиджака и широких брюк на синие облегающие кюлоты и такого же цвета мундир с глубоким вырезом, окаймленным на мощной волосатой груди белой бахромой. Портье будто сбросил несколько десятков лет. Глубокие морщины пропали, сделав лицо более считываемым, – теперь передо мной стоял мужчина со взглядом уверенного в себе хищника. Волосы, остатки которых ранее покрывали собой лишь виски, сейчас же являли собой густую шевелюру, уложенную назад бриолином. Проводя пальцами по усикам под носом, он переступил порог.
– У меня к вам вопрос личного характера. – немного растерявшись и осмотревшись по сторонам, словно стены были вдоволь усеяны прослушкой, он настороженно прошептал. – Заметно ли, что усы накладные? Я бы никогда не стал заниматься подобной ересью, но я слышал, что у госпожи Афродиты новое предпочтение – мужчины с растительностью на лице. И сегодня она как раз-таки приехала с визитом на ночной прием…
Я невольно прыснул, но постарался с напускной уверенностью подбодрить портье, ответив, что усы выглядят так, будто присутствовали на Аресе с его первых дней полового созревания. Арес просиял.
– Спасибо, мсье. А чего же вы все в номере? Прием ведь организован, в том числе, и в вашу честь. Все гости уже в сборе, вы не поверите, приехал даже Фантас, оставив весь близлежащий город без сновидений. К слову, – портье указал пальцем на ритмично крутящиеся подвески на люстре, – это его рук дело. Поздоровался с вами первым. И да, по мере сил не затрагивайте в разговорах Икела, у них опять распря, а его желчное нытье нам ни к чему. Хотя, если назовете его братца именно так, то явно заденете тщеславие этого любителя животины, Фантас будет только за. «Запрещенное для простых смертных имя», тоже мне. Ну да ладно, что нам этот дутый гордец, мой юный друг, у нас есть дела поважнее и в стократ приятнее. Всем не терпится познакомиться с вами въявь! Давайте-давайте!
Арес уже было попытался взять меня под руку, но я попросил минуту на подготовительные сборы, на что тот ответил, что я и в заношенном пиджаке выгляжу как внебрачный сын Аполлона, но если мне хочется – то конечно он подождет, пока я наведу необходимый марафет. Пока я рылся в завалах, которые оставил после себя чемодан, портье раскачивался на пятках, внимательно осматривая арендованные мною владения.
– Да, комната давно уже потеряла свой былой лоск. А главное дух предыдущего владельца. – Арес громко вдохнул огромными ноздрями воздух. – Ни единой нотки, даже маломальского душка.
– А кто жил здесь до моего заселения, если не секрет, Арес? – я, выбрав хлопковый голубой пиджак, стоял у зеркала, поправляя лацканы.
– Ох, седьмая комната пустовала… – портье начал загибать пальцы, увешанные кольцами, – три, шесть, восемнадцать… тридцать лет. Последним существом, нашедшим здесь свое убежище, был Айхи. Приехав из далеких краев, он боролся с потерей интереса к жизни и творческим кризисом. Очень красив. Выглядел совсем юно, хотя голос и выдавал давно созревшего мужчину. Помню, на него часто жаловались обитатели с этого же этажа, так как весь день из номера доносились мелодии, сыгранные на никому неизвестных экзотических инструментах.
– И что же, ему удалось справиться с кризисом?
– А на это у меня нет ответа, друг мой. Как-то в знойный день я решил проведать его с дружеским приветом. Дверь отворилась перед моим носом, а все, что предстало моим глазам – отрезанный локон юности, лежащий на заправленной постели. Ни инструментов, ни единого намека на то, что кто-то здесь обитал. Хотя нет, старый дурак снова вам врет – Портье указал пальцем на свечу, стоящую на столе. – это египетская свечка, которую он держал в ладонях, впервые подойдя к административной стойке с просьбой предоставить ему пристанище. Видимо, оставил сувениром. Буду честен, в тот раз я вероломно забрал ее к себе, но так и не смог разжечь – при поднесении горящей спички к фитилю, каждый раз она тухла. Решив, что этот подарок оставлен явно не мне, я вернул его на место. Быть может, этот презент не для хозяина заведения, преподнесённый за любезность и качество обслуживания, а для продолжателя неизвестного мне дела, занявшего пост растворившегося юнца Айхи. Вы весьма похожи. Оба моложавые, но что сразу бросилось мне в глаза – взгляд. Глубокий, ищущий чего-то. Кто знает, может тогда он просто реинкарнировал, обретя новую форму, в которой ему удастся найти то, чего он искал. Если так, то я могу только пожелать ему удачи, глядя в ваши зеницы.