Арсений Чертковский – Пока я живу и дышу (страница 2)

Яков придвинулся почти вплотную, от него пахло валидолом и старыми книгами.

— Один из них… один несчастный мальчик перепутал элементы. Вместо обычного природного урана в начинку зондов пошел уран-235. Ты понимаешь, Витя? Делящееся вещество. Критическая масса. Но это еще не все. В составе был кобальт. А студент просто ошибся строчкой в списке реагентов, когда готовил эту «бурду» для запалов. Он думал, это просто присадка для стабилизации...

Виктор вдруг замер. В его мозгу, запыленном годами равнодушия, внезапно щелкнуло реле. Инженерное прошлое, которое он считал мертвым, подало голос.

— Кобальт? — тихо переспросил он. — Если в зону ядерной реакции попадает кобальт-59, он превращается в кобальт-60. Мощнейший источник гамма-излучения. С периодом полураспада в пять лет…

— Да! — Яков почти вскрикнул. — Они создали не зонды. Они создали сотни маленьких кобальтовых бомб прямо у нас под ногами! Эти «Каверны» — это не пустоты, это зоны термического и радиационного разложения грунта. Почва под городом превращается в радиоактивный кисель. И Новосибирск едет сюда не спасать нас, Витя. Они едут замерять параметры своего провала. Мы для них — лабораторные крысы в огромном бетонном лабиринте, который вот-вот сложится внутрь себя!

Виктор почувствовал, как по спине пробежал странный, забытый холодок. Это не был страх смерти. Это был азарт исследователя, увидевшего масштаб катастрофы. На мгновение он представил себе эту цепочку: сонный студент в холодном кабинете, неверная цифра в ведомости, лязг металла в шахте — и неминуемый, физически обоснованный конец целой цивилизации. Его глаза расширились, спина выпрямилась. В эту секунду он не был Виктором Родионовым, доживающим свой век. Он был частью грандиозного, жуткого чертежа. Мир обрел логику. Пусть это была логика уничтожения, но в ней был смысл, была структура, была математическая точность.

«Так вот почему время кажется таким густым», — подумал он с внезапным вдохновением. — «Оно просто перенасыщено радиацией раскрытия».

Ему захотелось спросить про глубину залегания, про критические пороги, про то, есть ли у них время на эвакуацию… Его губы разомкнулись, чтобы произнести вопрос, который мог бы стать началом его возвращения к жизни.

Но в этот момент Яков закашлялся — тяжело, надрывно, хватаясь за грудь. Этот звук, такой земной и болезненный, мгновенно разрезал натянутую струну интереса.

Виктор посмотрел на свои пальцы, побелевшие от тяжести авоськи с маслом. Взгляд его снова потух. Какая разница? Ошибка студента или ошибка бога — итог один. Уран-235, кобальт, Каверны… это были лишь новые декорации для старой пьесы. Безысходность не изменилась, она просто обрела химическую формулу.

— Все равно, Яша, — тихо сказал Виктор, обрывая друга на полуслове. — Уран или просто гниль… Какая разница, что именно нас похоронит?

Порыв интереса исчез так же резко, как и появился, оставив после себя лишь еще более горький привкус пепла во рту. Виктор осторожно высвободил рукав из пальцев Якова.

— Иди домой, Яша. Выпей чаю. Скоротечность времени не лечится знанием физики. Нам просто не повезло оказаться в этой точке пространства. Относительно вечности — это лишь вспышка.

Он развернулся и пошел к тяжелой двери подъезда. Яков остался в тени, что-то бормоча о периодах полураспада, но Виктор его уже не слышал. Он входил в темноту своего дома, точно зная, что под его ногами — не твердь, а медленно сгорающая ложь, созданная чьей-то случайной усталостью. И это знание не делало его живым. Оно лишь делало его смерть более обоснованной.

Поднявшись в квартиру, Виктор не стал зажигать свет в прихожей. Он скинул ботинки и, не раздеваясь, прошел в комнату, где у стены стоял старый дубовый секретер. Руки сами потянулись к нижней полке, извлекая на свет тугую папку, перевязанную выцветшей тесемкой.

Внутри лежали его личные копии отчетов пятнадцатилетней давности. Чертежи, расчеты напряжений, графики деформации грунтов… В желтоватом свете настольной лампы линии казались живыми венами на теле давно мертвого гиганта. Виктор смотрел на свои каллиграфические подписи и аккуратную тушь, и вдруг почувствовал странный, пугающий укол в груди.

«Что-то изменилось», — подумал он, и эта мысль была страшнее любого осознания смерти. — «Я ведь... я ведь не просто смотрел. Я видел. Я понимал, как это устроено».

Ему казалось, что внутри него, глубоко под слоями апатии и серого советского быта, зашевелилось что-то давно забытое. Словно ржавая шестерня в старых часах вдруг сделала один натужный оборот. В этом чертеже, в этой сложной системе векторов он видел себя прежнего — человека с потенциалом, способного предсказать трещину в бетоне за годы до ее появления. Но этого не могло быть. Время — это дорога в один конец, и оно не возвращает утраченную искру. Этот внезапный порыв интереса был не спасением, а последней судорогой утопающего.

— Ты уже пуст, Родионов, — прошептал он сам себе, коснувшись пальцами чертежа фундамента. — Потенциал — это лишь иллюзия движения в камере-одиночке.

Он хотел было закрыть папку и навсегда спрятать этот призрак своей состоятельности, как вдруг тишину квартиры разорвал телефонный звонок. Звук был настолько резким и неуместным, что Виктор вздрогнул, едва не опрокинув лампу.

Он подошел к аппарату и снял тяжелую трубку. На том конце провода было слышно только тяжелое, свистящее дыхание, перемежающееся с каким-то металлическим скрежетом.

— Алло? — голос Виктора прозвучал хрипло.

— ОТ ЛОНДОНА ДО ВЛАДИВОСТОКА, ВИТЕК, ОТ ЛОНДОНА ДО ВЛАДИВОСТОКА! — Заорал в трубку Яков. Его голос не принадлежал человеку, это был надтреснутый колокол, бьющий набат в пустом городе.

Затем последовал смех. Это был припадочный, лающий хохот, в котором не было ни капли веселья — только голый, кристаллизованный ужас, перешедший в стадию абсолютного безумия. Трубка отозвалась короткими, равнодушными гудками.

Виктор медленно опустил руку. Слова Якова заполнили комнату, вытесняя запах пыли.

От Лондона до Владивостока…

Картина сложилась мгновенно, с той самой инженерной точностью, которую он только что оплакивал. Это не было локальным сбоем в Новосибирске. Те пробы, те «химические зонды», те тысячи микровзрывов, которые ученые из Академгородка по наивности или по приказу считали «мирным экспериментом по изучению структуры континента» — все это было частью единой цепи.

Они прошили кобальтовыми иглами все тело Евразии. Сонный студент не просто ошибся в одном зонде — он внес неверную константу в саму формулу состава, который производили эшелонами. Ученые думали, что прощупывают пульс земли, а на деле они закладывали детонаторы в ее позвоночник. И теперь, когда ошибка стала очевидна, когда почва начала превращаться в радиоактивное решето, они не остановятся. Наоборот. Безысходность ситуации превращала ее в единственный выход: если все равно все рухнет, нужно сделать это контролируемым. Сделать это своим преимуществом. Сделать катастрофу оружием, раз уж она все равно неизбежна.

Виктор посмотрел на свои старые чертежи. Они больше не казались ему символом его силы. Теперь они выглядели как детские рисунки мелом на палубе «Титаника».

Относительность времени сыграла с ними злую шутку: пока они строили «светлое будущее» и копили на мебельные гарнитуры, под их ногами — от берегов Темзы до скал Тихого океана — медленно раздувалась гигантская кобальтовая язва.

Он сел обратно в кресло. Порыв интереса, вспыхнувший в нем минуту назад, не просто погас — он превратился в ледяную корку. Знать о конце света оказалось скучнее, чем знать о собственной смерти. Потому что теперь даже тишина его квартиры была ложью. Весь континент, все это пространство, за которое люди дрались, умирали и строили заводы, было лишь тонкой кожурой над ядерным адом.

Виктор Родионов закрыл глаза. Ему казалось, что он слышит, как там, на глубине сотен метров, кобальт-60 жадно вгрызается в плоть земли, превращая время в радиоактивный пепел. И у него рядом не было даже брата или друга, чтобы разделить это знание. Разделить...

— Точно! Нужно всем рассказать про то, что произошло на самом деле! Всем! Всем? Всем... Но кто же мне поверит? — прошептал Виктор.

Глава 4. Первый провал.

Тянулись минуты, часы, дни. Минуты тянулись, как часы, а часы как дни. Время тянулось словно старая грампластинка с заедающей иглой — один и тот же момент повторялся, застревая в монотонном цикле.

Три недели прошли в каком-то липком, полузабытьи. Время окончательно потеряло свою структуру, превратившись в монотонную серую ленту, которую кто-то бесконечно прокручивал перед глазами Виктора. Ноябрь сменился декабрем, ударили первые настоящие морозы, но они не принесли очищения — лишь сковали грязь на дорогах, превратив ее в острые, режущие камни.

Виктор почти не выходил из квартиры. Он ждал. Каждое утро он включал радиоприемник «Альпинист», ловя среди бравурных маршей и отчетов об очередных трудовых победах тот самый звук — звук рвущейся ткани реальности. Он знал, что это случится. Он высчитал это на полях старой газеты: критическая масса, накопленная в зондах, прогрев пластов, химическая эрозия. Евразия медленно «закипала» изнутри, и первой должна была сдаться слабая плоть — болота.