Арсений Чертковский – Пока я живу и дышу (страница 1)
Арсений Чертковский
Пока я живу и дышу
Часть 1
Различие между прошлым, настоящим
и будущим — лишь стойкая иллюзия.
Кто сражается с чудовищами, тому
следует остерегаться, чтобы самому
при этом не стать чудовищем.
Время относительно. В 1985-м оно
пахло свежим хлебом и пятилетками.
В 1989-м оно пахнет кобальтом и
остывшим чаем. Мы не просто
строили империю, мы рыли себе
желудок.
Глава 1. Холодный чай.
Поселок за окном постепенно растворялся в сумерках, как акварельный набросок, оставленный под дождем. Фонари зажигались неохотно, один за другим протыкая рыхлую мглу шафранными иглами света. В такие часы время перестает быть линейным. Оно больше не течет из прошлого в будущее, а сворачивается в уютный, тяжелый клубок, как старый кот на коленях.
Виктор сидел на кухне. В руках он держал чашку чая, от которой уже перестал идти пар. На стене мерно, с тяжелым металлическим лязгом, тикали часы «Янтарь». Каждый удар маятника отдавался в висках Виктора, словно кто-то вбивал маленькие гвозди в крышку гроба уходящего дня, в котором когда-то окажется и Виктор. Ему казалось, что если он сейчас шевельнется, то нарушит хрупкое равновесие этого момента. В комнате пахло старой заваркой, подгоревшей эмалью чайника и старой бумагой.
На кухонном столе лежал свежий номер газеты «Правда», но заголовки о перестройке и ускорении казались Виктору чужими, написанными на языке мертвых. Для него время не ускорялось. Оно превратилось в густой, липкий кисель, в котором завязли и этот поселок, и эта квартира, и он сам. Виктор посмотрел на свои руки — узловатые пальцы инженера, привыкшие к чертежам и логарифмической линейке. В 1985-м ему исполнилось 48. Половина жизни? Нет, по ощущениям — финал. Безысходность времени заключалась не в том, что оно шло быстро, а в том, что оно никуда не вело. Каждый прожитый год был лишь копией предыдущего, отпечатанной на плохой копирке: чуть бледнее, чуть грязнее, чуть меньше смысла.
На улице бесконечно шныряли прохожие в изношенных серых пальто. Минута ожидания маршрутки на ледяном ветру длилась вечность, а десятилетие его брака и службы в НИИ пролетело как один невнятный, тусклый сон. Время было несправедливо: оно забирало остроту чувств, оставляя взамен лишь усталость и пыльные папки в архивах. Оно не лечило, оно просто стирало человека, как ластик стирает неудачную линию на ватмане. Казалось хуже быть не может.
Он смотрел на отражение своего лица в оконном стекле. На фоне темных домов оно казалось призрачным, наложенным на сетку грязных улиц. Кем был этот человек в стекле? Был ли он суммой своих поступков или просто случайным свидетелем собственной несчастной жизни, которой скоро придет конец?
Виктор понял: даже если сейчас что-то изменится в стране, в газетах или в мире — для него уже поздно. Его личное время вышло в тираж. Он был деталью огромного механизма, который когда-то обещал вечное движение, а теперь просто скрипел, заржавев от дождей и равнодушия.
За стеной глухо захлопнулась дверь подъезда, где-то внизу взвизгнули тормоза Жигуленка, возвращая мир в привычное русло суеты. Но здесь, в коконе полумрака, все еще царил покой. Виктор сделал глоток холодного чая и вылил всю оставшуюся жидкость в раковину.
Тишина не была пустотой. Она была пространством, в котором наконец-то можно было услышать собственное дыхание. Завтра будет новый день, такой же, как этот. И в этом была самая страшная, окончательная безысходность, словно холодный чай, который минуту назад источал горячий пар, как думал на тот момент Виктор.
Глава 2. Скрежет пустоты.
Виктор долго не мог заставить себя подняться, но пустой холодильник, отозвавшийся гулким эхом на хлопок дверцы, продиктовал свою волю. Он натянул тяжелое, пахнущее пылью и старой шерстью пальто. В зеркале прихожей на него глянул человек с лицом, высеченным из серого бетона — глубокие складки у рта, глаза, в которых выгорел весь свет.
Уходя, он на секунду замер у телефона-автомата на тумбочке. Черный диск аппарата молчал годами. В его мире осталось всего две живые точки на карте: брат, живший где-то под Свердловском, чьи редкие письма приходили в конвертах с криво наклеенными марками, и Яков — друг детства, единственный, кто еще помнил Виктора не инженером Родионовым, а Витькой, мечтавшим о звездах. Виктор помнил многих: Елену из барака возле старой мельницы, соседа по лестничной площадке — Семеныча, продавщицу из «Каравая», бабку Марью и остальных жителей поселения, про которых толком нечего было рассказать. Все остальные люди превратились в статистов, в бессмысленный шум, в пыль, которую время лениво сметало в угол истории.
Улица встретила его липким, пронизывающим ветром. Снег, не успев коснуться асфальта, превращался в грязные слезы.
Но что-то в этот вечер было не так. Обычно апатичная, сонная толпа 1985 года сегодня напоминала растревоженный муравейник. Люди не шли — они почти бежали. Возле гастронома на углу сбилась кучка мужчин в одинаковых ондатровых шапках; они не курили сосредоточенно, как обычно, а размахивали руками, перебивая друг друга.
— Говорят, из Новосибирского института спецсвязь пришла! — долетел до Виктора обрывок фразы.
— Да какие там пробы почвы, Михалыч! Там Каверны такие, что все здание управления уйти может… Глубина ненормальная!
Виктор прошел мимо, едва не задев плечом какую-то женщину. Она даже не обернулась, продолжая жарко шептать своей спутнице:
— …специалисты из Новосибирска подтвердили. Почва под нами — как решето. Каверны, пустые пространства… все это время мы стояли на пустоте, понимаешь?
Родионов зашел в магазин. Здесь гул голосов был еще плотнее. Продавщица в синем халате, обычно медлительная и надменная, с каким-то лихорадочным блеском в глазах швыряла сдачу, не глядя на покупателей. Все вокруг говорили об одном и том же: Новосибирский институт, пробы, Каверны, угроза обрушения, смещение пластов.
«Каверны… пустота в почве», — равнодушно подумал Виктор, глядя на помятую пачку масла в своих руках. — «Как будто это что-то меняет».
Для него эта новость была лишена веса. Какая разница, провалится ли это село в тартарары, если он, Виктор Родионов, уже давно живет в собственной Каверне? Его личная почва ушла из-под ног годами ранее, оставив его висеть в безвоздушном пространстве между «вчера» и «никогда».
Безысходность времени в том и заключалась: люди вокруг суетились, боялись за свои жизни, за свои квартиры и вещи, надеялись на спасение из Новосибирска. А Виктор понимал относительность этого страха. Даже если земля разверзнется завтра, это будет лишь актом милосердия — мгновенным финалом долгого, мучительного гниения.
Он вышел из магазина, неся в сетке-авоське хлеб и масло. Прохожий, зацепив его пуговицей пальто, выпалил:
— Товарищ, вы слышали? Каверны расширяются! Нужно что-то делать!
Виктор посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде было столько ледяного спокойствия, что незнакомец осекся и отступил.
— Поздно что-то делать, — тихо сказал Виктор, и его голос потонул в завывании ветра. — Мы все давно уже падаем. Просто некоторые летят медленнее других.
Он шел домой, и каждый его шаг по раскисшему тротуару казался ему движением по тонкой корке льда над бездной. Скоротечность жизни больше не пугала его — его пугала ее бесконечная, серая повторяемость. Каверны в земле были лишь отражением Каверн в душах тех, кто привык ждать перемен, не замечая, как время превращает их в тени.
Где-то далеко Новосибирский институт изучал пустоту. Виктор Родионов же носил ее внутри себя, и в этом он был гораздо большим экспертом, чем все ученые мира.
Глава 3. Крах империи.
Сетка-авоська больно врезалась в онемевшие пальцы, но Виктор не перехватывал ее. Физическая боль была единственным, что еще связывало его с реальностью. Он уже подходил к своему подъезду, когда из густой тени подворотни вынырнула фигура. Старая кожаная куртка-авиатор, вечно съехавшая набок кепка и безумный, лихорадочный блеск за линзами очков в толстой оправе.
Это был Яков. Единственный человек, который еще решался называть Виктора на «ты». Он выглядел старше своих лет — время пережевало его быстрее, превратив некогда блестящего архивиста в дрожащую тень самого себя.
— Витя, стой! — Яков вцепился в рукав его пальто. Его пальцы мелко дрожали, а дыхание вырывалось из груди хриплым свистом. — Не слушай их. Не слушай то, что они поют в очередях! Они думают, их спасать едут. Новосибирск, спасатели… дураки! Слепые кроты!
Виктор остановился, глядя на друга с привычной усталостью.
— Ты о чем, Яша? О Кавернах? Ну, провалимся и провалимся. Земле легче будет.
— Да не в Кавернах дело! — Яков сорвался на шепот, оглядываясь по сторонам, словно из-за каждого мусорного бака за ними следило Око. — Я узнал. Через десятые руки, через тех, кто еще не разучился читать между строк в спецхранах. Это не природа, Витя. Это не геология. Это Институт ядерной физики имени Бункера. Это они — наши «светлые головы» из Новосибирска.
Он потащил Виктора глубже в подворотню, где свет фонаря не мог достать их лиц. Яков заговорил быстро, захлебываясь словами, и в этом потоке технические термины перемешивались с первобытным ужасом.
— Они проводили испытания почвы, понимаешь? Им нужно было знать все: влажность на огромных глубинах, рыхлость, как пласты будут вести себя при тектонических сдвигах. Они создали зонды. Маленькие химические иглы, которые выстреливали на сотни метров вниз. И там, внизу, должен был происходить микровзрыв, импульс, чтобы приемники на поверхности считали эхо земли. Но знаешь, кто это делал? Мальчишки. Сонные студенты-практиканты, которые засыпали над таблицами изотопов!