Арсений Чертковский – Пока я живу и дышу (страница 3)

В эти три недели Виктор чувствовал себя патологоанатомом, наблюдающим за еще живым телом. Относительность времени теперь проявлялась в жутком контрасте: для соседей, обсуждавших покупку дефицитных мандаринов к Новому году, дни летели в суете. Для Виктора каждая секунда была вечностью, наполненной ожиданием первого удара. Безысходность стала его единственным собеседником. Яков больше не звонил — после того безумного крика в трубку его телефон замолчал, и Виктор не пытался узнать почему. Возможно, Яков уже был там, где время не имело значения.

И вот, на исходе третьей недели, это случилось.

Сообщение было коротким, запрятанным в региональный блок новостей, зачитанным дикторским голосом, лишенным всяких эмоций. Но Виктор услышал каждое слово.

Череповец. Вологодская область.

На окраине города, там, где промышленные зоны упирались в бескрайние, вековые болота, земля просто перестала существовать. Это не было землетрясением. Очевидцы говорили о странном, низком гуле, похожем на стон огромного зверя, а затем — о тишине. Огромный кусок территории, вместе с линией электропередач и складскими помещениями, бесшумно ушел вертикально вниз.

Но самое страшное было не в обрушении. Диктор вскользь упомянул о «необычном тумане» и «химическом свечении», исходящем из образовавшейся воронки.

Виктор выключил радио. Он подошел к окну и посмотрел на свои ладони. Они мелко дрожали.

«Череповецкие болота», — подумал он. — «Идеальное место. Избыточная влажность, кислая среда. Кобальтовый детонатор сработал быстрее из-за грунтовых вод».

— Да это же в пяти километрах от Яргомжа! Черт! Все это началось именно с нас...

В этот момент Виктор почувствовал какую-то неописуемую тягу к жизни. Любовь к жизни. В его голове вспыхнула мысль, что ему нужно бороться за свою жизнь до самого конца. Но она угасла так же быстро и непринужденно, как появилась.

Это была Каверна. Но не природная пустота, а рана, прожженная в теле земли той самой «бурдой» из Новосибирска. Уран-235 запустил цепную реакцию, превратив зонд в миниатюрный реактор без защиты, а кобальт сделал его вечным источником заражения. Почва под Череповцом не просто провалилась — она превратилась в радиоактивную плазму, разъедающую все вокруг.

Безысходность, которую он чувствовал раньше, теперь обрела масштаб катастрофы мирового уровня. Если это началось в Череповце, значит, процесс пошел по всей сети. От Лондона до Владивостока. Тысячи иголок, вонзенных в материк, начали синхронно пульсировать смертью.

Виктор представил себе, как эти Каверны растут под городами, под школами, под заводами, под его собственной пятиэтажкой. Время, которое он считал своим врагом, теперь стало его палачом. Оно было скоротечно — у них оставались считанные месяцы, может, год, прежде чем континент превратится в архипелаг из бетонных обломков, плавающих в радиоактивном болоте.

Он снова вспомнил сонного студента в Новосибирске. Одна ошибка. Одна перепутанная строчка. И целая цивилизация, со всеми ее ракетами, лозунгами и амбициями, оказалась заложницей человеческой усталости.

Виктор Родионов сел на край кровати. Он вдруг понял, что больше не боится. В этом грандиозном финале была какая-то высшая, ледяная справедливость. Человечество так долго пыталось покорить время и пространство, что в итоге просто провалилось в дыру, созданную собственным невежеством.

За окном Череповец умирал в голубоватом свечении кобальта, а где-то в Москве, люди все еще спешили по своим делам, не зная, что их время уже не просто относительно — оно конечно. И этот финал был написан не в Лондоне и не в Кремле. Он был написан в маленькой Каверне под череповецким болотом, где земля впервые не выдержала тяжести человеческого безумия.

Глава 5. Глухота земли.

Яргомж встретил декабрьское утро запахом мокрой золы и застоявшейся воды. Здесь, в нескольких километрах от Череповца, близость катастрофы ощущалась кожей — воздух казался густым, словно наэлектризованным перед грозой, которой не суждено было случиться. Виктор Родионов шел по разбитой сельской дороге, мимо покосившихся заборов и угрюмых серых изб. Его сапоги тяжело вязли в подмерзшей колее.

У местного сельпо, где в очереди за хлебом толпились немногочисленные жители, царило странное оживление. Но это было не то живое любопытство, что созидает, а лихорадочный шепот обреченных.

— Здорово, Петрович, — Виктор кивнул соседу, старому трактористу с лицом, изрезанным морщинами, как пашня. — Слышал новости? Из Новосибирска еще три борта в Череповец пригнали. Техника диковинная, все в свинцовых чехлах.

Петрович сплюнул под ноги желтую слюну и поправил шапку.

— Слышал, Витек, как не слышать. Спасатели, слава богу. Говорят, заделают провал, цементом зальют или какой химией новой. Ученые люди, им виднее. Глядишь, и у нас земля дрожать перестанет.

Виктор почувствовал, как внутри него вскипает холодная ярость. Он шагнул ближе, глядя Петровичу прямо в глаза — пустые, полные детской надежды на «государство» и «науку».

— Да какие они спасатели, Петрович? — голос Виктора сорвался на хрип. — Ты пойми, они не латать приехали. Они приехали смотреть, как мы догораем! Это их зонды прожгли дыры под нами. Институт Бункера… они отравили почву кобальтом. Они сейчас замеряют, как быстро Каверны сожрут область, чтобы знать, сколько у них времени на других участках. Они — не врачи, они патологоанатомы!

Очередь притихла. Несколько женщин испуганно перекрестились, а толстая продавщица в дверях сузила глаза.

— Опять ты за свое, Родионов, — буркнул Петрович, отворачиваясь. — Горе от ума у тебя. В газетах пишут: «плановые исследования». А ты — враги, кобальт… Иди проспался бы. Ишь, инженер нашелся.

Виктор оглядел их всех — забитых, усталых людей, которые цеплялись за ложь, потому что правда была слишком тяжелой, чтобы ее нести. Для них спасение было в серых халатах, а для него эти халаты были саванами. Безысходность его положения заключалась в том, что он был единственным зрячим в городе слепцов.

— Якова не видел? — спросил он тише, чувствуя, как бессилие придавливает его к земле.

— Яшку-то? — подала голос бабка Марья из конца очереди. — Так пропал Яшка. Три дня как хата на запоре, а коза его в сарае от голода орала, пока соседи не прирезали. Говорят, за ним ночью «воронок» приехал. Или сам ушел в лес… Да только из леса теперь никто не возвращается.

Виктор похолодел. Пропал. Значит, Яков знал слишком много и кричал слишком громко.

— По всему Союзу теперь так, — зашептал молодой парень, стоявший рядом, опасливо озираясь. — Вчера по радиоперехвату слышали: в Свердловске стадион просел, в Киеве под Днепром Каверна открылась. Маленькие, говорят, но глубокие — дна не видать. И свет из них… сиреневый такой, как от сварки.

— А животные? — спросил Виктор.

— Вот-вот! — подхватила бабка Марья. — Скотина-то вся извелась. Собаки в Яргомже еще на прошлой неделе выть перестали — попрятались, а потом и вовсе пропали. У Степановых корова прямо из стойла исчезла. Двери закрыты, пол цел, а коровы нет. Только пахнет в сарае странно… озоном, что ли. Говорят, Каверны эти — они как пылесосы. Всасывают в себя все живое, что поблизости окажется.

Виктор смотрел на серые облака, ползущие над Яргомжем. Скоротечность жизни теперь измерялась не годами, а количеством оставшихся собак в деревне. Время вытекало в Каверны, унося с собой привычный мир.

Он развернулся и пошел прочь от магазина, не взяв хлеба. Его никто не слышал. Люди продолжали ждать «спасателей» из Новосибирска, не понимая, что те уже давно вычеркнули Яргомж, Череповец и их самих из списков живых. Каверны открывались повсюду, как гнойники на теле больного тифом, и тишина, наступавшая после их появления, была тишиной окончательного, бесповоротного конца.

Он шел к дому Якова, зная, что найдет там только пустые стены и запах гари. Мир вокруг становился призрачным, относительным, а единственной реальностью оставался холодный кобальтовый огонь, медленно пожирающий землю под его ногами.

Глава 6. Голос из бездны.

Дом Якова стоял на самой окраине Яргомжа, почти упираясь забором в угрюмую стену подступающего леса. Раньше это был крепкий коттедж, один из лучших в селе, но сейчас он выглядел как покинутый склеп. Калитка была сорвана с одной петли и сиротливо билась о столб на ледяном ветру. Ни слуху, ни духу — ни привычного лая соседских собак, ни дыма из трубы. Дом буквально умер.

Виктор вошел на участок, чувствуя, как липкая тишина забивается в уши. Он обошел жилое здание и направился к сараю. Тяжелая дверь поддалась с натужным скрипом. Внутри пахло прелой соломой и чем-то кислым. Виктор отодвинул гнилые доски и спустился в овощную яму, где Яков обычно хранил запасы на зиму. В полумраке белели пустые полки. Картошка, банки с закатками — все исчезло. Только голая, промерзшая земля.

Он уже собирался вылезать, как вдруг наверху, за углом дома, мелькнула тень. Кто-то шмыгнул в сторону дровяника, едва Виктор показался из сарая.

— Яков! — рявкнул Виктор. — Стой, сволочь!

Он бросился наперерез, едва не поскользнувшись на обледенелой колее. Он настиг фигуру у самого забора. Это действительно был Яков, но узнать его было трудно: осунувшееся лицо, глаза, запавшие так глубоко, что казались просто черными дырами, и пальцы, перепачканные в чернилах и какой-то серой пыли.