Арсен Аветисов – Политическая нарратология. Как истории формируют власть и подчинение (страница 8)
Великие победы и великие травмы
Национальный сюжет строится вокруг двух типов событий: побед и травм. Победы дают чувство достоинства, исключительности, силы. Травмы дают чувство оправданного страдания, подозрительности, морального превосходства жертвы.
Интересно, что общества часто держатся за травмы не менее крепко, чем за победы. Травма доступнее объясняет страхи и мобилизует лояльность.
История как моральная карта
Национальная история всегда морализирована, она чётко распределяет роли: кто был прав, кто виноват, кто предал, кто спас, кто пострадал напрасно, а чья жертва была «необходимой».
Так формируется моральная карта мира, по которой общество ориентируется и в настоящем. Политические конфликты выглядят как споры о будущем, но все эти споры, по сути, о прошлом и его смысле.
Персонажи национального сюжета
История требует героев и реальные люди превращаются в архетипы: основатель, освободитель, мученик, реформатор, тиран, предатель. Их человеческая сложность исчезает, остаётся их функция.
Чем проще персонаж, тем устойчивее сюжет, чем сложнее – тем больше он угрожает целостности истории.
Поэтому переоценка исторических фигур всегда вызывает болезненную реакцию: она разрушает привычную драматургию.
Учебники как сценарии
Школьный учебник истории – это сценарий национальной идентичности. Он учит не столько фактам, событяим и датам, сколько интонации: чем гордиться, чему сочувствовать, что считать позором, о чём говорить вскользь, а что повторять постоянно.
Именно поэтому споры о школьных программах всегда политичны. Речь идёт не о прошлом, а о том, каких граждан формируют для настоящего и будущего.
Памятники и даты как якоря сюжета
Часто памятник – это объект искусства. Но в политике – это материализованная фиксация интерпретации. Дата – не календарная отметка, она формирует ритм памяти.
Через памятники и даты общество постоянно воспроизводит свой сюжет в пространстве и времени. Они поддерживают историю, не дают ей исчезнуть.
Снос памятника или отмена даты воспринимаются как покушение не на камень или календарь, а на саму идентичность.
Конкурирующие версии прошлого
Существует не одна национальная история. Обычно внутри общества сосуществуют несколько ее версий: официальная, альтернативная, травматическая, маргинальная, региональная или семейная.
Пока они могут сосуществовать – общество остаётся живым. Когда одна версия объявляется единственно допустимой – начинается жёсткая политика в отношении памяти и история превращается в поле боя.
Почему прошлое нельзя «оставить в покое»
Часто говорят: «Зачем ворошить прошлое? Нужно смотреть в будущее». Это поразительно наивно. Прошлое не лежит где-то позади, оно встроено в язык, институты, страхи, ожидания.
Неосмысленное прошлое возвращается в виде симптомов агрессии, подозрительности, повторяющихся конфликтов.
Манипуляция историей без фальсификации
Современная политика никогда не искажает факты грубо, ведь гораздо эффективнее – изменить акценты.
Усилить одни эпизоды, свести другие к примечаниям, добавить эмоциональную оценку. История остаётся «той же», но работает иначе.
История и образ будущего
Национальный сюжет всегда смотрит не только назад, но и вперёд. Прошлое используется как доказательство того, что будущее либо возможно, либо опасно. «Мы уже это проходили» – мощный аргумент против изменений. «Мы всегда поднимались» – аргумент за терпение.
Без образа будущего история теряет свою мобилизующую силу и превращается в пантеон.
Опасность застывшего сюжета
Самая опасная форма национальной истории – застывшая. Когда прошлое объявляется завершённым и истолкованным раз и навсегда, а любое новое прочтение воспринимается как угроза.
В этот момент история перестаёт быть диалогом и становится догмой. А догма тоже всегда требует защиты.
Зачем понимать национальный сюжет
Политическая нарратология не предлагает «правильной истории». Она предлагает видеть, как история устроена, понимать, где заканчивается факт и начинается сюжет, где память превращается в инструмент и где гордость приводит к слепоте.
Человек не может жить без истории. Но он может выбирать, насколько осознанно он в ней участвует. К более подробному изучению влияния национальной истории на поведение масс мы вернемся в третьей части.
А сейчас следующий шаг – понять, как история работает не только в прошлом, но и во времени вообще.
Глава 9. Время в политическом нарративе
Политическое время не совпадает с календарём
В обычном понимании человека, время – это линейная последовательность: прошлое ушло, настоящее происходит, будущее ещё не наступило. В политике это не так.
Политическое время – это уже не хронология, а конструкция. Оно растягивается, сжимается, зацикливается, ускоряется или замирает в зависимости от того, какой нарратив сейчас необходим.
Политика управляет не событиями во времени, а переживанием времени.
Прошлое как ресурс
Прошлое в политическом нарративе не является «тем, что было», оно – «тем, что значит». Одни и те же исторические события могут выступать как источник гордости, оправдания страха, доказательства величия, аргумента против перемен, предупреждения или обещания.
Прошлое всегда используется избирательно: одни фрагменты вытаскиваются на свет, другие остаются в тени, третьи банально переписываются.
Важно не то, что произошло, а какую функцию это выполняет сегодня.
Настоящее как точка давления
Настоящее – самая уязвимая часть нарратива, потому что люди именно в нём и живут. И именно здесь они чувствуют усталость, тревогу, нехватку, раздражение. Важная функция политического нарратива и его постоянное стремление – объяснить настоящее.
Если настоящее нерпостое и тяжёлое, его называют переходным, если оно несправедливое – необходимым. Если оно тревожное – временным, если оно провальное – следствием чужих ошибок.
Настоящее не описывается как окончательное – оно «мост» к другой истории.
Будущее как главный объект политики
Политика не управляет настоящим непосредственно, она управляет им через образом будущего.
Будущее может быть обещанием, угрозой, катастрофой, возрождением, стабильностью, скачком, рывком или просто «чтобы не стало хуже».
Даже отказ от будущего – это тоже образ будущего, в качестве будущего как повторение настоящего. Люди готовы терпеть многое, если верят, что это их куда-то ведёт.
Временная асимметрия нарратива
Политический нарратив асимметричен во времени. Прошлое изображается как насыщенное смыслом, настоящее – как напряжённое, будущее – как спасительное или угрожающее. Это создаёт и направление, и движение.
Без этого динамика нарратив замирает и перестаёт мобилизовать.
Политика ускорения
Один из самых опасных приёмов – ускорение времени. Когда людям говорят, что «времени нет», «решения нужно принимать срочно», «окно возможностей закрывается», «сейчас или никогда», то у людей отключается рефлексия, ускоренное время не оставляет места сомнению. Сомнение в нём выглядит как саботаж, потому что любой вопрос – угроза власти.
Политика замедления
Обратный приём – замедление. Власть говорит о сложности, необходимости осторожности, опасности резких шагов, исторической ответственности и перспективах долгого пути. Время растягивается.
Замедление снижает ожидания, гасит импульс, переводит энергию протеста в терпение. Но это работает, пока люди верят, что движение всё же есть.
Зацикленное время
Некоторые политические нарративы строятся как цикл. «Мы всегда были такими», «история повторяется», «ничего нового» и «так устроен мир».
В зацикленном времени исчезает возможность альтернативы. Если всё повторяется, любые усилия выглядят наивными и такой нарратив очень удобен для консервации существующего порядка.