Арсен Аветисов – Политическая нарратология. Как истории формируют власть и подчинение (страница 10)
Попытка запрета историй
Время от времени власть пытается запретить нарративы. Она запрещает интерпретации, версии, альтернативные описания, вопросы. Но запрет не уничтожает историю – он делает её подпольной.
А подпольные истории куда радикальнее и опаснее официальных.
Почему мифы сильнее разоблачений
Разоблачение разрушает конкретный рассказ, но оно не обязательно предлагает новый. Человек, у которого отобрали историю, не становится свободным – он становится уязвимым.
Поэтому разрушение нарратива без замены почти всегда приводит к новому, часто более жёсткому мифу.
Политика как борьба за интерпретацию, а не за истину
Истина в политике важна, но недостаточна. Важно, кто объясняет истину, как, в какой форме, для кого, с какой интонацией и эмоцией.
Политика – это не соревнование фактов, это соревнование интерпретаций.
Почему это нельзя отменить реформами
Можно реформировать институты, можно менять процедуры, можно обновлять элиты.
Но если не обновляется нарратив, всё возвращается на круги своя. Реформы без истории воспринимаются как реакция от бессилия, история без реформ – как декларированная ложь.
Осознание нарратива не отменяет его действия
Важно понимать: осознание не делает человека полностью свободным. Даже понимая, что вы внутри истории, вы всё равно продолжаете в ней жить. Но разница между слепым участием и осознанным огромна – осознание создаёт дистанцию.
Политическая зрелость как способность жить с историями
Зрелое общество то, где можно обсуждать, оспаривать, сравнивать, и изменять нарративы. Где история не сакрализуется, но и не обесценивается. Где человек знает, что любая политическая реальность – это рассказ о мире, а не сам мир.
Почему эта книга начинается именно здесь
Поняв, что политика неизбежно нарративна, невозможно больше спрашивать: «Почему они нас обманывают?»
Правильный вопрос другой: «Какую историю нам предлагают – и зачем?».
С этого момента суть разговора меняется. И дальше мы будем говорить уже не о факте существования нарративов, а о том, как именно они строятся, удерживаются и разрушаются.
На этом заканчивается первая часть. Дальше – механика власти.
ЧАСТЬ II. МЕХАНИКА ВЛАСТИ
Вступление
В первой части этой книги мы говорили о том, почему политика неизбежно становится историей. О том, как факты превращаются в смыслы, как коллективное «мы» возникает из языка, как прошлое и будущее переписываются в зависимости от настоящего. Теперь необходимо сделать следующий шаг. Просто понять природу политического нарратива – недостаточно.
Любая история, однажды возникнув, должна быть удержана, защищена, повторена, закреплена и передана дальше. И именно здесь начинает работать механика власти.
Если в книге «Теоретическая нарратология» нарратив рассматривался как универсальная форма человеческого мышления, а в книге «Прикладная нарратология» – как инструмент, влияющий на частную жизнь, выборы и идентичность отдельного человека или общности людей, то в политике нарратив становится целой инфраструктурой. Не идеей, не мнением, а полноценной системой.
Власть как управление объяснениями
Обычно власть описывают через её институты: парламент, суды, армию, полицию, министерства. Но эти формы вторичны.
Прежде чем власть становится законом, она становится объяснением. Прежде чем появляется приказ, возникает его оправдание. Прежде чем возникает подчинение, появляется рассказ, в котором подчинение выглядит разумным.
Власть существует благодаря способности удерживать право на интерпретацию происходящего. Что считать кризисом, что – нормой, что – угрозой, а что – допустимым риском и необходимой жертвой.
Механика власти – это механика смыслов.
Почему устойчивость важнее силы
Политическую власть сложно удерживать только на насилии – насилие дорого, нестабильно и плохо масштабируется. Гораздо эффективнее власть, которая не требует постоянного принуждения, воспроизводится через язык, поддерживается ритуалами и привычно воспринимается как окружающий ландшафт.
Такая власть не выглядит как власть, она выглядит как разум, здравый смысл, традиция, неизбежность, ответственность. Всё что угодно, только не власть. Именно поэтому ключевыми вопросами в нашем изложении становятся не «кто правит?» и не «какие решения приняты?», а «почему этому подчиняются, когда люди перестают верить?» и «что происходит, когда история больше не работает?».
От частного нарратива к массовому
В книге «Прикладная нарратология» мы видели, как нарратив управляет жизнью отдельного человека, его выбором профессии, отношением к телу, времени, возрасту, удовольствию, ответственности. В политике происходит то же самое, но в масштабе общества.
И здесь особенно важен один переход: то, что в частной жизни выглядит как привычка или личный выбор, в политике становится нормой, а затем – обязанностью.
Индивидуальный нарратив можно изменить. И политический можно, но это гораздо труднее. Потому что за таким нарративом стоят не только сами слова и их конструкции, но и целые институты, санкции, ритуалы, ожидания и коллективные эмоции.
Когда власть сильнее там, где её не видно
Самые устойчивые формы власти действуют незаметно. Они не требуют постоянных приказов. Люди сами знают, как «правильно» думать, говорить, чувствовать и повторяют нужные формулы, пристыживают за отклонения, объясняют происходящее только в допустимых терминах; испытывают страх, и не столько перед наказанием, сколько перед исключением.
Механика власти – это не только контроль действий. Это контроль всего, что сопровождает дейстия – интерпретаций, темпа, пауз и тишины.
О чём эта часть
В следующих главах мы будем говорить не о «злых режимах» и не о «плохих лидерах». Мы будем разбирать почему власть признаётся законной, как она теряет право на рассказ, почему образ будущего важнее памяти о прошлом, как обещания превращаются в контракт, почему лидер становится персонажем, как ритуалы заменяют содержание, почему язык власти усложняется и почему тишина пугает власть сильнее, чем протест.
И всё это не разоблачение – это анатомия и физиология власти.
Зачем понимать механику власти
Понимание механизмов, анатомии или физиологии не делает человека свободным автоматически, но оно даёт шанс не быть полностью слепым. Тот, кто не видит, из чего состоит и как работает власть, почти неизбежно начинает объяснять происходящее языком самой власти.
Эта часть книги – попытка вернуть читателю дистанцию между событием и его объяснением, между решением и его оправданием, между реальностью и историей, в которую её упаковывают. Потому что власть начинается там, где объяснение перестаёт быть предметом обсуждения.
И именно с этого – с вопроса о легитимности – мы и продолжим.
Глава 11. Легитимность: почему подчиняются
Подчинение как загадка
Самый интересный вопрос, которым задается политика – это не о формах принуждения и насилия, а о формах непринужденного согласия.
История знает бесчисленное количество режимов, в которых миллионы людей подчинялись приказам, законам, ограничениям и жертвам, не находясь под постоянным физическим принуждением. Более того – часто они защищали эту власть, оправдывали её, воспроизводили её язык и наказывали тех, кто в ней сомневался.
Если власть – это только страх, то почему она держится годами, десятилетиями, иногда столетиями, даже когда страх ослабевает?
Почему люди подчиняются не только из-под палки, но и добровольно?
Ответ на этот вопрос – легитимность.
Легитимность – не законность
В обыденной речи легитимность часто путают с законностью. Но это разные субстанции: законность – это формальное соответствие правилам, а легитимность – это признание этих правил.
Можно иметь абсолютно законную власть, которая не воспринимается как «своя». И можно иметь власть, нарушающую формальные процедуры, но принимаемую как необходимую и оправданную.
Легитимность – это не столько юридическая категория, сколько психологическое и нарративное состояние общества, в котором подчинение кажется разумным, неизбежным и правильным.
Именно поэтому вопрос «почему подчиняются?» нельзя решить ссылками на конституции, суды или процедуры. Это все решается в пространстве историй.
Вебер и три источника веры
Макс Вебер предложил классическую типологию легитимности: харизматическую, традиционную и рационально-правовую. Её часто пересказывают механически, как учебный список, но за ней скрывается важная мысль.
Все три формы – это не типы власти, это – типы веры.
Люди подчиняются, потому что верят в личность, в порядок, в процедуру. Не одновременно и не обязательно осознанно, но верят.