Арон Родович – Я системная заплатка Эхо (страница 2)
Мы подходим к двери босс-комнаты, и я чувствую, как сердце чуть ускоряется, и это рефлекс, четырёхлетний рефлекс на этот конкретный звук – скрип пиксельных петель, грохот цепей, и музыка меняется, и бас бьёт в наушники, и тело знает: сейчас будет.
– Ну что, готовы?
– Да, запускай.
Я кликаю по входу, и экран темнеет на секунду, и загружается новая локация, и музыка меняется на низкий, гудящий бас – финальная стадия.
Тянуть пятерых на моём уровне – сложно. Нубы стоят позади, но механика считает их присутствие, боссы надуваются от лишних тел, здоровья у них прибавляется на треть, и атаки бьют шире. Все это ложится на нас троих – на меня, на Критока, на Корито. Вернее, на меня, потому что Корито сейчас сольётся, и Криток тоже, и я знаю это заранее с вероятностью процентов в девяносто пять.
Мы начинаем долбить, и, конечно же, они начинают сливаться почти сразу, как по сценарию.
Корито срывается на крик, и голос у него ломается на высокой ноте, как у подростка, хотя ему двадцать шесть.
– Леон, переагри его на себя! Я не тяну по хп! Пусть они тебя бьют, танкуй!
У меня внутри что-то щёлкает – усталость, которая уже не прячется за привычкой.
– Да вы чё, блин, пацаны… Я же вам скидывал мету. По которой нужно играть. По которой нужно собирать ваших персов.
Мета – это оптимальная сборка персонажа. Лучшие навыки, лучшее снаряжение, лучшие связки для конкретного контента. Я рассчитываю мету для каждого забега, скидываю ребятам в чат, и они каждый раз находят причину её не выполнить.
– По какой? – огрызается Корито. – Я наручи ещё не выбил!
– Да на хрен твои наручи, – режу я. – У тебя должен быть амулет, который держит реген хп в нормальной зоне и ещё даёт шипы. Я же объяснял: твои наручи в жопу не всрались.
– Я хочу наручи…
– Ну вот сейчас и сольёшься, как придурок.
– Так тебе ж потом одному и придётся всех тянуть! Пятерых!
– Да вытяну я вас, дебилов, – отвечаю я и сам понимаю, что это правда. Вытяну. Я уже вытягивал, и не раз, и не два, и каждый раз после этого я сидел перед выключенным монитором и смотрел на своё отражение в чёрном экране, отражение было уставшим, серым, с кругами под глазами и щетиной, которую я забывал брить, и я думал: ещё сколько. Ещё сколько таких забегов. Ещё сколько таких ночей.
Мы дожимаем, и я вижу, как полосы хп у босса текут вниз, последними каплями. Ещё чуть-чуть, ещё один каст, и фаза должна рухнуть.
И в этот момент, на самом тупом, самом невозможном месте, вырубается свет.
Экран гаснет. Монитор щёлкает, и зелёный огонёк на его корпусе мигает и тухнет. Системник замолкает – вентиляторы, которые гудели фоном двадцать семь часов подряд и стали частью тишины, остановились. Я услышал тишину, настоящую тишину, и она была оглушительной. В наушниках – обрыв, и голоса Критока и Корито исчезли, как отрезанные, на их месте осталось шипение, которое тоже умерло через секунду.
– Да что, мать твою, происходит?! – ору я в темноту, и голос звучит странно, глухо, без эха наушников. Я понимаю, что ору в пустую комнату, и комната не отвечает.
Темно. По-настоящему темно – ни индикатора на системнике, ни подсветки клавиатуры, ни экрана телефона, который секунду назад лежал на столе. Окно занавешено плотной шторой, которую я не открывал, может быть, неделю, и за шторой то ли ночь, то ли день, я не помню, какое сейчас время суток, и это говорит обо мне больше, чем хотелось бы.
ИБП. Я же ставил ИБП – бесперебойник, маленькую чёрную коробку, которая должна была вытянуть хотя бы минуту при отключении, чтобы я успел корректно выйти и не потерять прогресс. Я посмотрел вниз, под стол, туда, где стоял бесперебойник, и увидел, что индикатор на нём мигнул красным и погас. Батарея сдохла. Я давно замечал, что он стал хуже держать, что писк при переключении стал чаще, что время автономной работы сократилось с минуты до двадцати секунд, потом до десяти, и я каждый раз думал – надо заменить батарею. Потом. Позже. Когда-нибудь.
Скорее всего, пробки. Квартира старая, советская, однушка, которая досталась мне от бабушки. Бабушка умерла, когда мне было двадцать. Мама с папой – раньше, в аварии, когда мне было шестнадцать, и с тех пор я жил с бабушкой, и бабушка учила меня жить, и кормила, и ругалась, что я слишком много сижу за компьютером, и я кивал и продолжал сидеть, и потом она умерла, и квартира осталась мне, и компьютер остался мне, и жизнь осталась мне, и я не знал, что с ней делать, и решил делать то единственное, что умел, – играть.
Электрику в квартире я так и не перепровёл. Алюминиевая проводка, тонкая, хрупкая, на которой пробки-автоматы старого образца, рассчитанные на утюг и телевизор, держат мой комп – четыре постоянной мощности. Две видеокарты, процессор, охлаждение, блок питания на тысячу ватт, всё это железо, которое я сам собирал, докручивал, вылизывал под производительность. Плюс монитор. Плюс колонки, плюс хаб, плюс зарядки. Всё на одну линию. Удивительно, что пробки не вылетели раньше.
Телефон начинает вибрировать в кармане штанов. Я достаю его, и экран бьёт по глазам белым светом, и я щурюсь, и вижу сообщения, одно за другим:
«Ты где?»
«Ты чё?»
«Леон?!»
Я не отвечаю, каждая секунда, потраченная на набор текста, – это секунда, за которую клиенты могут написать жалобу, и площадка может заморозить выплату, и весь двадцатисемичасовой забег уйдёт в пустоту.
Я встаю из кресла, ноги подгибаются, не от слабости, от того, что я не вставал шесть часов, и кровь в них загустела, мышцы затекли, колени хрустнули, и в голове на секунду потемнело. Я схватился за край стола, и переждал. Пошел к щитку, вслепую, по памяти, шаркая ногами по полу, чтобы не споткнуться о провода, которые тянулись по всей квартире, как корни дерева.
Коридор. Три шага. Щиток на стене – маленький, металлический, с облупившейся краской. Я открываю дверцу на ощупь, петли скрипят, пальцы находят автоматы, и я щёлкаю по ним, один за другим, пытаясь нащупать тот, который выбило, и на втором автомате палец проваливается вниз – выбит.
Я нажимаю его вверх, автомат щёлкает, и палец чувствует, как рычажок встаёт на место, и я жду – жду свет, жду гудение вентиляторов, жду возвращение мира.
И в этот момент темнота накрывает меня, другая темнота, глубже, плотнее, такая, в которой нет ни телефона, ни стен, ни пола, ни собственного тела. Я чувствую, как пол уходит из-под ног, руки теряют опору, воздух вокруг меня становится густым, вязким, и в груди сжимается что-то холодное, последняя мысль, которая проходит через голову: «блин, я же не сохранил прогресс».
Я падаю, падение это длится вечность, а эта вечность пахнет горелой проводкой.
Инициация субъекта завершена.
Объект перенесён из исходного мира.
Исходный мир: без Эхо.
Проверка статуса пользователя…
Проверка завершена.
Проверка возможностей пользователя…
Проверка завершена.
Проверка предрасположенности пользователя…
Проверка завершена.
Пользователь, приветствую тебя.
Поздравляю, вы в мире Эхо.
Глава 2
Свет пробивался не сразу, и, открыв глаза, я почти мгновенно понял одну простую вещь – это точно не моя квартира.
Я вижу небо.
Настоящее, высокое, ровное, без потолка и без привычной рамки стен, и от этого первая мысль приходит сама собой: «И что это вообще за место?»
Я моргнул, потом ещё раз, проверяя, не поплывёт ли картинка, не распадётся ли на пятна, как бывает, когда просыпаешься резко или когда глаза устали так, что мир превращается в кашу. Нет. Всё стояло на своих местах. Слишком чётко. Слишком правильно.
Следом мозг, как обычно, попытался притвориться умным и найти объяснение попроще: «Или у нас в Москве появились госпитали под открытым небом?»
Версия была тупой, я это понимал сразу, но она хотя бы цеплялась за реальность. Москва – город возможностей, апофеозов, конструкций и архитектурных «а давайте попробуем», но всё-таки это уже слишком. Даже для неё.
И ещё одна мысль, неприятно чёткая, упёрлась в лоб: «А что за надписи были перед глазами?» Глюки? Или я не глючу, а просто… не там?
Я попытался вспомнить, что было последним. Щиток. Пробки. Пальцы на пластике. Темнота. Дальше обрыв. Вместо привычной тяжести в голове – ясность. Вместо сухих глаз – нормальное, живое зрение. Логика не сходилась, и это раздражало почти физически.
Я прислушался к себе, и это смутило сильнее, чем небо. Я чувствую себя нормально.
Даже слишком нормально.
Под веками нет песка, как будто я реально выспался, причём не «пять часов и обратно в ад», а хорошо, крепко, по-человечески. Никакой ватной головы, никакой ломоты в запястье после мышки. Дыхание ровное. Язык не пересох. Сердце не колотится, хотя должно было бы, если бы я сейчас валялся в панике.
«Так, а что вообще я чувствую?» – повторяю я уже как проверку, потому что логика не сходится.
Я попробовал чуть повернуть голову, затем плечо, затем кисть, медленно, будто опасаясь, что любое движение вызовет боль, судорогу или слабость. Тело отвечало спокойно. Я даже почувствовал странную уверенность в мышцах, как после нормального отдыха, когда руки и ноги слушаются без внутреннего скрипа.
Я попытался осмотреться шире, хотя бы понять, лежу я на земле или на какой-то постели, и в этот момент моё поле зрения перекрыла надпись.
Перекрыла почти всё, даже небо. Белый цвет, ровные буквы, кириллица, без дрожи и без пиксельной каши. И самое мерзкое – она выглядела слишком нормально, слишком «правильно», как будто так и должно быть.