Арон Родович – Я повар в Империи гурманов. Том 2 (страница 1)
Арон Родович
Я повар в Империи гурманов. Том 2
Интерлюдия 1
Свет бил в лицо. Лампа висела прямо над ним, низко, на уровне глаз. Когда он пытался поднять голову, свет вгрызался в зрачки, мозг мгновенно отвечал болью, тупой, от висков до затылка, как будто внутри черепа что-то набухло и давило на стенки изнутри. Он перестал поднимать голову. Сидел, опустив подбородок на грудь, и смотрел на свои колени, на тёмные пятна на джинсах — кровь, его, засохшая, бурая, и рядом с ней — другие пятна, мокрые, свежие, от воды, которой его облили час назад, когда он начал терять сознание и они решили, что это неудобно.
Стул был деревянным, с жёсткой спинкой, его руки были привязаны за ней — не хомутом, как в машине, на этот раз грубой, толстой верёвкой, она врезалась в запястья при каждом движении, и он перестал двигаться, потому что кожа под верёвкой давно лопнула, и каждый рывок открывал рану шире, боль от этого была мелкой по сравнению с остальным, но мелкая боль иногда хуже крупной, потому что от крупной можно уплыть, а мелкая держит на месте, как якорь.
Комната была маленькой. Стены — бетон, голый, серый, с пятнами сырости в углах. Пол — тоже бетон, холодный, и холод поднимался от него, проходил через подошвы ботинок, через ноги, через всё тело, и добирался до того места в груди, где сердце стучало медленнее, чем должно, и каждый удар ощущался отдельно, как шаг по пустому коридору.
Перед ним стоял стол — железный, канцелярский, с поцарапанной поверхностью, на которой не было ничего, кроме пепельницы с тремя окурками и пустого стакана с мутными разводами на стенках.
За столом сидел человек. Все как обычно в таких случаях.
Он видел его плохо — лампа слепила, лицо человека сидящего в тени было скрыто, различались только его контуры: широкие плечи, короткая стрижка, руки, сложенные на столе, с пальцами, которые постукивали по металлу ровно, размеренно, как метроном. Этот стук шёл уже давно — может час, может два, — и за это время стал частью пространства, частью воздуха и боли, которая заполняла комнату, как вода заполняет ёмкость, медленно, аккуратно, бед спешки, пока не дойдёт до краёв.
Утро. Он понял это по внутреннему ощущению. Утро означало, что прошла ночь. Целая ночь с момента, когда его вытащили из переулка, затолкали в машину, привезли сюда и начали бить. Он считал время по боли — первый удар был в живот, и он согнулся, от этого удара прошло столько времени, что боль успела стать тупой, привычной, встроенной в тело, как ещё один орган, который всегда был на месте. Потом — лицо. Левая скула, правая бровь, губы. Губы разбили первыми, кровь, которая текла из них, имела вкус — железный, тёплый, солёный, — и он глотал её, потому что сплёвывать не было сил, и желудок принимал её вместе с кровью из разбитого носа, и внутри всё это смешивалось в густую тошноту, которая подкатывала к горлу волнами и отступала, и подкатывала снова.
Левый глаз не открывался. Заплыл — он чувствовал, как веко натянулось, припухшее, горячее, щель, через которую он мог смотреть, была такой узкой, что мир с левой стороны превратился в полоску, размытую, бесполезную. Правый глаз работал, но тоже плохо — удар по брови рассёк кожу, и кровь, которая засохла коркой, тянула веко вниз, моргать было больно, и не моргать тоже было больно. Он выбрал из двух болей ту, что тише, и смотрел на свои колени, почти не моргая, слушал, как пальцы человека за столом стучат по металлу.
Дверь открылась. Звук был коротким, резким — скрежет петель, шаг, щелчок замка, — и в комнату вошёл второй. Он узнал его по походке, по тому, как тот ставил ноги — тяжело, всей стопой, с характерным шарканьем, которое означало либо усталость, либо привычку ходить по бетону. Вчера этот второй стоял сзади, пока первый задавал вопросы, и каждый раз, когда ответа не было, второй бил — молча, без предупреждения, с той механической точностью, которая бывает у людей, для которых это работа.
Второй подошёл к столу и положил на него ноутбук. Серый, тонкий, с царапиной на крышке. Открыл, развернул экраном к первому. Тот посмотрел, кивнул, и по тому, как он кивнул — коротко, без удивления, — было понятно, что он знал, что увидит.
Он развернул ноутбук к пленнику.
— Смотри, — сказал первый.
Голос был без злости, без угрозы, и в этом ровном тоне было больше давления, чем в любом крике, потому что крик — это потеря контроля, а этот человек контроль не терял. Ни разу за ночь. Когда били — били спокойно. Когда спрашивали — спрашивали спокойно. Когда ждали ответа и не получали его — ждали спокойно, и в спокойствии была та терпеливость, которая пугала больше, чем нетерпение, потому что нетерпеливый человек может устать и уйти, а терпеливый будет сидеть, пока не получит то, за чем пришёл.
Червь поднял голову. Лампа ударила по глазам, и он зажмурился, потом медленно открыл правый глаз, и экран ноутбука стал единственным, что он увидел, — ярким прямоугольником в тёмной комнате, как окно в другой мир, в тот мир, который был снаружи, за бетонными стенами, за запертой дверью, за ночью, которую он провёл на этом стуле.
На экране была новостная страница. Заголовок крупным шрифтом, буквы расплывались перед его правым глазом, и ему пришлось проморгаться, медленно, больно, чтобы текст стал читаемым.
«За вечер ограблены одиннадцать аптек в трёх районах города. Похищены ингредиентные препараты на сумму, превышающую годовой оборот фармацевтического сектора района. Полиция и имперская комиссия начали совместное расследование.»
Одиннадцать. Число вошло в мозг и осталось там, тяжёлое, как камень, брошенный в мелкую воду. Одиннадцать аптек. За один вечер. И все это из-за него. Искали место сбыта. Искали заказчика. Искали то, что он привез в тележке.
Первый нажал что-то на клавиатуре. Экран сменился. Видео — тёмное, зернистое, с временным штампом в правом верхнем углу, и ракурс был характерным, сверху и чуть сбоку, — камера наблюдения. Аптечный зал, стеллажи, прилавок, и в кадр вошли фигуры — тёмная одежда, закрытые лица, быстрые движения, — и они прошли вдоль стеллажей и сметали содержимое полок в сумки, звук был выключен, и от этого беззвучия видео становилось хуже, потому что без звука насилие выглядит аккуратным, техничным, как хирургическая операция, и это делает его страшнее.
Первый переключил на другое видео. Другая аптека, другой ракурс, те же действия — вход, витрина, стеллажи, сумки. Потом третье. Четвёртое. Каждое длилось несколько секунд, и каждое было похожим на предыдущее, и в этом сходстве — одинаковая одежда, одинаковые движения, одинаковая скорость — читался почерк, единый, отработанный, как единый рецепт, по которому готовят в сети ресторанов: одна и та же последовательность, одни и те же ингредиенты, одно и то же время исполнения. Последнее видео началось. Аптека. Та же камера сверху, тот же угол. Фигуры вошли, прошли в подсобку, вышли с сумками, и всё это было похожим на предыдущие записи, но в этот раз в кадре появилась девушка.
Её тащили из подсобки за волосы, её ноги скользили по мокрой плитке, лицо было белым, и рот был открыт, но звука не было, и от этого крик, который она, очевидно, издавала, казался ещё громче, потому что мозг дорисовывал звук сам, и дорисованный звук всегда хуже настоящего. Её поставили на колени посреди зала. Фигура за ней достала оружие, ствол поднялся, и лёг ей на висок, девушка закрыла глаза.
Первый нажал паузу. Кадр замер — девушка на коленях, ствол у виска, закрытые глаза. Изображение было зернистым, тёмным, лицо девушки было маленьким на экране, но видно было достаточно, чтобы понять: молодая, лет двадцать пять, может меньше, и в этом замершем кадре она выглядела так, как выглядят люди на фотографиях, сделанных за секунду до того, как всё меняется, — ещё живые, ещё целые, ещё те, кем они были.
— Это всё из-за тебя, — сказал первый.
Он произнёс это тем же ровным голосом, без нажима, без акцента на «тебя», как будто сообщал факт, который не требует ни подтверждения, ни опровержения. Констатация. Ноутбук стоял перед Червём, и замерший кадр светился в полутёмной комнате, девушка на коленях смотрела из экрана закрытыми глазами, и Червь смотрел на неё одним правым глазом, и в его голове, которая болела так, что мысли приходили через боль, как звук приходит через стену, — в его голове крутилось одно: он не знал её. Он никогда не видел эту девушку. Она работала в аптеке, раскладывала лекарства по полкам, закрывала дверь на ключ и вешала табличку «Закрыто», и её жизнь не имела к нему никакого отношения, и его жизнь не имела к ней никакого отношения, и всё-таки этот человек за столом сказал «из-за тебя», и в этом «из-за тебя» была логика, которую Червь понимал, потому что работал в системе достаточно долго, чтобы знать: в сети каждый узел связан с каждым, и когда один узел дёргают, дрожит вся конструкция.
Первый закрыл ноутбук. Щелчок крышки прозвучал в тишине комнаты отчётливо, как выстрел, которого не было на видео, потому что видео остановили на секунду раньше.
— Кому ты вёз контрабанду?
Тишина. Червь сидел на стуле, и его тело было одной сплошной болью — лицо, рёбра, запястья, спина, и внутри этой боли, как зерно внутри скорлупы, сидело решение, которое он принял ночью, где-то между третьим и четвёртым ударом, когда мозг, задавленный болью, вдруг стал ясным, прозрачным, как вода после того, как муть осела на дно. Решение было простым. Он не скажет. Он не скажет, потому что за ответом стоят люди, и эти люди — не абстрактные фигуры на доске, а конкретные, живые, с именами, которые он помнит, с лицами, которые он знает, и если он произнесёт хотя бы одно имя, цепочка потянется дальше, и каждое следующее звено — это чья-то жизнь, чья-то семья, чей-то ребенок.