Арон Родович – Я повар в Империи гурманов. Том 2 (страница 3)

Катя. Помнил. Заказчик — помнил лицо, помнил привычку вытирать руку. Дядя Гриша — помнил руки, большие, с короткими пальцами. Переулок — помнил запах бензина и мокрого асфальта. Тележка — помнил скрип. Всё пока на месте. Но ткань лежала поверх, и он знал, что утром, когда проснётся — если уснёт, если позволит себе уснуть, — ткань будет плотнее, и буквы на табличках будут бледнее, и какое-нибудь имя, не самое важное, не Катя, но чьё-то, — соскользнёт первым, и он не заметит, потому что так работает забвение: оно не предупреждает, оно просто стирает, и ты узнаёшь об этом только тогда, когда тянешься к полке и обнаруживаешь пустое место.

Первый встал. Стул скрипнул. Шаги к двери. Второй тоже встал, и его шаги — тяжёлые, с шарканьем — прошли мимо Червя, и он почувствовал движение воздуха, когда они проходили рядом, и запах — кофе, табак, пот, —дверь открылась, и свет из коридора на мгновение лёг на пол комнаты жёлтой полосой.

Щелчок выключателя. Лампа над головой погасла. Темнота пришла мгновенно, как вода, которая заливает яму, — полная, без щелей, без остатков света, дверь закрылась, замок щёлкнул, шаги удалились по коридору, и затихли. Комната стала тем, чем была без людей и без света: бетонной коробкой, в которой сидел человек на деревянном стуле, с закрытыми глазами, с разбитым лицом, со связанными руками.

Темнота была тёплой. Он знал, что это обман — комната была холодной, бетон был холодным, воздух был холодным, но без лампы, которая жгла глаза и напоминала о том, где он находится, темнота обняла его, как одеяло, и в этом объятии было что-то, что позволило телу, впервые за сутки, расслабиться на миллиметр, на волосок, и этот миллиметр был таким ощутимым, таким огромным, что из горла вышел звук — тихий, мокрый, то ли стон, то ли выдох, то ли начало плача, который он задавил, потому что плакать было некогда.

Губы шевелились. Слова выходили шёпотом, без голоса, одним дыханием, и он повторял их, как повторяют считалку, которую заучил в детстве и которая всплывает сама, когда мозг ищет опору.

— Нельзя выдавать нельзя выдать нельзя выдавать

Шёпот уходил в темноту и терялся в ней, темнота принимала его, стены не отражали, слова не возвращались, и он продолжал шептать, потому что пока он шептал — он помнил, зачем шепчет, и пока помнил зачем — держался, и пока держался — они были в безопасности, все, каждый, и заказчик, и ныряльщики, и Катя, которая завтра придёт к нему и скажет «я Катя, твоя сестра», и он, может быть, ещё вспомнит, а может быть, уже нет, и тогда она скажет это ещё раз, терпеливо, без обиды, как говорила, когда ему было двенадцать, и он кивнёт и поверит, потому что верить легче, чем помнить.

— Нельзя выдавать

Темнота молчала.

— Нельзя выдать

Стул скрипнул под его весом. Тело сползло чуть ниже, верёвка на запястьях натянулась, и боль, которая давно стала фоном, вспыхнула и снова угасла, и дыхание замедлилось, и шёпот стал тише, и буквы на табличках в голове стали бледнее, на одну тысячную тона, и он этого не заметил.

— Не выдавать

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.