Арон Родович – Сквозь метель 4 (страница 2)

Они разделись. Скинули в бак свои вонючие, пропитанные потом и дымом обноски. Катя стянула последнюю грязную футболку, прикрылась руками, втянула голову в плечи. Вадим встал перед ней, загораживая от равнодушных взглядов охраны.

– Проходите, – кивнули на дверь в торце отсека.

За дверью оказался душ. Настоящий, с горячей водой, с мылом в дозаторах, с чистыми полотенцами на полках. Вадим встал под упругую горячую струю и минут пять просто стоял, закрыв глаза. Вода лилась по лицу, по телу, смывая грязь, пот, кровь, память о последних месяцах. Он смотрел, как серая, мутная вода уходит в сток, и не мог насладиться этим ощущением чистоты.

Катя мылась в соседней кабинке. Слышно было, как она всхлипывает от облегчения, от нервного напряжения, которое наконец отпускало. Нормальный горячий душ, впервые за столько времени, вывел эмоции на новый уровень. Это было похоже на счастье, на конец какого-то безумного испытания, которое они прошли. И теперь можно было расслабиться.

Потом им выдали одежду. Серые хлопчатобумажные штаны, серая фуфайка на пуговицах, носки и мягкие тапки на войлочной подошве. Всё безразмерное, мешковатое, пахнущее стиральным порошком и стерилизатором. Но чистое, мягкое и теплое. Вадим натянул штаны, застегнул фуфайку, посмотрел на себя в мутное металлическое зеркало. Из отражения на него смотрел чужой человек. Осунувшийся, с ввалившимися глазами и щетиной, одетый в униформу. Вадим долго вглядывался в зеркало, но так и не узнал себя. Жизнь после катастрофы поменяла его слишком сильно.

– Пошли, – сказал мужик без маски, который их встречал. Теперь он переоделся в обычную серую форму без знаков различия.

Их повели по коридору. Длинному, прямому, уходящему в бесконечность. Стены крашены серой краской, кое-где попадаются таблички с номерами и непонятными аббревиатурами. Лампы дневного света горят ровно, без мерцания. Вадим машинально считал шаги. Двадцать, сорок, шестьдесят. Коридор плавно сворачивал, открывая новый прямой отрезок.

Катя толкнула его локтем, показала глазами вниз. Пол. Металлический, с рифлением, чтобы не скользить. И теплый. Едва заметно, но приятно.

– Подогрев, – шепнула Катя, и в голосе её было детское удивление.

Конвоир обернулся на их шепот, глянул на них через плечо, усмехнулся чему-то своему.

Остановились у тяжелой двери. Стальная, герметичная, со смотровым окном, зарешеченным толстыми прутьями. Конвоир постучал условным стуком, дверь открыли изнутри. Пропустили внутрь.

Вадим шагнул и замер на пороге, как вкопанный. Катя, шедшая следом, врезалась в него и тоже остановилась.

Они стояли на смотровой площадке. Высоко. Очень высоко. Под ними, далеко внизу, раскинулся город.

– Твою мать, – выдохнул Вадим, не веря своим глазам.

Вадим смотрел вниз и не мог поверить. Это было невозможно, неправильно, но это было здесь, прямо перед ним.

Они стояли на балконе-галерее, опоясывающем огромный подземный зал. Эскалаторы, освещение, витрины магазинов, деревья в кадках. Внизу, по широким улицам, ходили люди. Обычные люди – мужчины, женщины, дети. Кто-то нес пакеты с продуктами, кто-то вел за руку ребенка, кто-то просто стоял и разговаривал с соседом. Где-то играла тихая, ненавязчивая музыка. Женщина внизу остановилась у лотка с овощами, взяла в руки помидор, повертела его и положила обратно. Обычная, мирная сцена из той жизни, которую они похоронили месяц назад.

Катя рядом ойкнула и начала медленно оседать. Вадим едва успел подхватить её под мышки, удержать на подгибающихся ногах. Она повисла на его руке мертвым грузом, глядя вниз широко раскрытыми глазами.

– Вадим… – выдохнула она, с трудом ворочая языком. – Ты видишь?

– Вижу, – сказал он хрипло.

– Там люди. Они просто ходят и ничего не боятся.

– Вижу.

– Это… это точно правда?

Конвоир, тот, что снимал маску, тронул Вадима за плечо. Не грубо, а скорее участливо.

– Проходите. Насмотритесь еще. Здесь вам жить теперь.

Они пошли дальше. Точнее, пошли конвоиры, а Вадим с Катей, поддерживая друг друга, двинулись за ними, поминутно оглядываясь на открывшуюся панораму.

Еще коридоры. Еще двери. Лифт, который вез их куда-то вглубь и вниз. Потом – жилая зона. Узкие, но чистые коридоры с десятками одинаковых дверей. Кое-где на стенах детские рисунки, прикрепленные скотчем. Из-за одной двери слышался плач ребенка, из другой – работающий телевизор.

Наконец их привели в комнату. Небольшая, но уютная. Две узких койки, заправленные серыми армейскими одеялами, стол, два стула, пластмассовый шкаф-купе. Окно, за которым всё то же искусственное небо и крыши нижних уровней.

– Ждите, – коротко бросил конвоир. – За вами придут. Не выходите пока.

Дверь закрылась. Щелкнул электронный замок.

Вадим опустился на ближайшую койку. Матрас пружинисто прогнулся под ним – мягко, непривычно мягко после ночевок на снегу. Катя стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу.

– Господи, Вадим, – сказала она тихо, не оборачиваясь. – Мы внутри. Мы смогли. Я не верю…

Он кивнул, хотя она не видела. В горле стоял ком, который мешал дышать.

Катя наконец отвернулась от окна, посмотрела на него. Глаза красные, распухшие, щеки мокрые от слез. Но она улыбалась. Впервые за последние дни – улыбалась по-настоящему.

– Живые, – сказала она, будто пробуя слово на вкус. – Мы живые, Вадим. Мы не замерзли. Нас не съели. Нас пустили, и мы внутри.

Она подошла к нему, села рядом, прижалась, ткнулась лицом ему в грудь. Вадим обнял её, чувствуя, как она вздрагивает в такт всхлипам.

За окном светило искусственное солнце – огромные лампы под потолком купола. Внизу, как муравьи, ходили люди. Где-то заиграла та же тихая музыка – видимо, транслируемая по внутреннему радио.

Вадим сидел, обнимал Катю и смотрел в окно. Он знал: за всё надо платить. Таких подарков судьба не делает. Здесь, под землей, у этого рая должна быть своя цена. И он боялся даже думать о том, какова она.

Но сейчас, в эту минуту, ему было плевать. Пусть потом разбирается. Пусть потом платит. Сейчас было тепло, сухо, безопасно и рядом был живой, дышащий человек.

Так они сидели минут десять, а может, час – Вадим потерял счет времени. Просто сидели и смотрели на этот подземный город, привыкая к мысли, что они его часть.

Шаги в коридоре. Четкие, уверенные. Приближаются. Замирают у двери. Лязг открываемого замка.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина в серой форме, но без оружия, с пластиковым планшетом в руках. Лет пятидесяти, седой, с усталыми, но цепкими глазами.

– Ершов, Снегирева? – спросил он, заглядывая в свои бумаги. – Пойдемте. Инструктаж и оформление. Кузьмин ждет.

Вадим осторожно разжал руки. Катя вытерла глаза рукавом новой фуфайки, шмыгнула носом. Встала.

– Идем, – сказал Вадим.

Они пошли за человеком с планшетом. За спиной оставалась эта короткая минута покоя.

Глава 2

Кабинет, в который их привели, разительно отличался от жилой комнаты и стерильных коридоров. Здесь было по-деловому строго, даже мрачновато: металлический стол, заваленный бумагами, несколько стульев, компьютер на столе – Вадим давно не видел работающего компьютера. На стене – большая карта-схема подземного комплекса. Вадим успел разглядеть много уровней, переплетения тоннелей, огромные залы-резервуары. Надпись сверху: «Объект У-7. Проект «Орион»».

За столом сидел мужчина. Лет пятьдесят, лысоватый, в очках с простой металлической оправой. Одет в обычную клетчатую рубашку с закатанными рукавами, никакой формы. Перед ним – раскрытая папка с бумагами.

– Садитесь. Моя фамилия Кузьмин. – Он кивнул на стулья. Голос у него был усталый, сиплый, но спокойный, располагающий. Вадима это спокойствие насторожило еще больше.

Вадим сел, Катя рядом, тесно прижавшись плечом.

Кузьмин посмотрел на них поверх очков. Изучающе, но без враждебности. Потом открыл папку, полистал.

– Ершов Вадим Петрович. Тридцать восемь лет. Инженер-метростроевец, пятый разряд. Последнее место работы – «Тоннельстрой». – Он поднял глаза. – Солидный опыт.

Вадим промолчал.

– Снегирева Екатерина Алексеевна. Тридцать два года. Биолог, выпускница МГУ, специализация – ботаника. Работали в ботаническом саду? – он вопросительно посмотрел на Катю.

– Да, – ответила та тихо. – В оранжерее.

– Всё верно? – Кузьмин откинулся на спинку стула.

– Верно, – сказал Вадим. – Откуда у вас эти данные? И про метро, и про ботанический сад?

Кузьмин улыбнулся. Улыбка вышла усталой, даже грустной.

– У нас много данных, Вадим Петрович. Очень много. Вы числились в списках рекомендованных для эвакуации по линии гражданской обороны. Колосов Дмитрий Сергеевич успел передать информацию по спецсвязи перед тем, как… ну, вы знаете. – Кузьмин помолчал, давая им время осмыслить. – Колосов был хорошим специалистом.

Катя опустила глаза, сцепила пальцы на коленях.

– Что значит «рекомендованных»? – спросил Вадим, беря инициативу в свои руки. – Для чего?

Кузьмин снял очки, протер их специальной салфеткой. Движения его были неторопливыми, выверенными.

– Проект «Орион». Государственная программа сохранения населения. Подземный комплекс, рассчитанный на длительное, неограниченно долгое автономное существование. Пятьдесят тысяч человек – так задумывалось изначально. – Он надел очки обратно. – Сейчас нас меньше. Тридцать пять тысяч двести восемнадцать человек, включая вас.