Арон Родович – Пристанище Ноль. Первая крутка (страница 10)

— Хозяин, — сказал Млякс странным голосом. — Посмотри на руки.

Я посмотрел. Руки были мои — и не мои. С них исчезла вся мелкая история: шрам от колбы на левом запястье, пигментное пятно, о котором я старался не думать, сетка первых стариковских морщин, которую я старательно называл «мимической». Кожа лежала гладко и нагло, как у аспиранта.

В углу гаража стояло старое зеркало — треснутое, в раме, кто-то хранил его тут вместе с резиной. Я подошёл.

Из зеркала на меня смотрел я образца две тысячи лохматого года. Двадцать пять, может, двадцать шесть. Тёмные волосы без единой седой нитки — а седина у меня, между прочим, была заслуженная, я каждую прядь мог соотнести с конкретной комиссией. Лицо без складок у рта. Шея без предательства.

— Мля, — сказал я.

— Звал? — отозвался Млякс.

— Нет. Это было междометие.

— У нас с тобой это уже было. Так рождаются имена.

Я стоял и смотрел. Смешно: за сорок пять лет я ни разу не пожалел о возрасте — некогда было. А сейчас, глядя на эту наглую молодую рожу, почувствовал что-то среднее между восторгом и злостью. Двадцать лет стажа, три докторских, две грыжи и вся седина — списаны одним пузырьком из мусорной лотереи.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал я зеркалу. — Мне теперь никто не поверит, что я трижды доктор наук.

— Тебе и раньше никто не верил, — утешил Млякс.

— Раньше не верили из зависти. Теперь будут не верить из логики.

Млякс подошёл, обнюхал мою штанину и сморщился.

— И пахнешь теперь по-другому. Моложе. Свежее.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Молодых едят первыми. У вас мясо мягче.

— Млякс.

— Я делюсь культурным контекстом!

[Пристанище: вход доступен через 00:41:07.]

Оставшиеся сорок минут я потратил с пользой: во дворе за гаражами нашлись разбитые ящики, и я разобрал их на доски. Молодое тело работало как чужое — в хорошем смысле: я таскал, ломал, выдёргивал гвозди голыми пальцами и всё ждал, когда организм выставит привычный счёт. Организм молчал. Организму было двадцать пять, и он искренне не понимал, о чём я.

— Может, ещё ту дверь возьмём? — Млякс сидел на заборе и руководил. — Хорошая дверь. Дубовая.

— Она весит килограммов тридцать.

— А ты по частям.

— Дверь. По частям.

— Ты же учёный. Распили наукой.

К моменту, когда таймер дошёл до нуля, у меня была вязанка досок, перетянутая бельевой верёвкой с того самого турника. Верёвку я, каюсь, взял без спроса — вместе с прищепками. Если хозяин белья выжил, я должен ему верёвку, прищепки и объяснение, которому он не поверит.

[Вход в Пристанище доступен.]

[Открыть?]

— Да.

На стене гаража проступил контур двери — рыжим, тонко, как будто кто-то с той стороны вёл раскалённой проволокой. Дверь открылась в темноту, из темноты потянуло знакомой сыростью и серой. Я подхватил вязанку и шагнул.

[Перенос ресурсов: 5,0 кг из 5,0 кг. Принято: доски, 5,0 кг.]

[Отклонено: 11,3 кг.]

За спиной глухо стукнуло: две трети моей вязанки аккуратно легли на пол гаража, отрезанные, как ножом. В руках осталась жалкая охапочка.

— Пять кило, — сказал я, стоя в тёмном зале Пристанища с охапкой дощечек, как первоклассник с гербарием. — Четыреста нужно. Я бобёр. Я официально бобёр с ипотекой.

— Бобры — уважаемые звери, — сказал Млякс, просачиваясь следом. — Строят, копят, не крутят. Тебе есть чему у них поучиться.

Зал встретил нас, как в прошлый раз: рёбра свода, тусклые рыжие светильники — каждый пятый, — терминал-стела с рычагом в дальнем конце. Кусок падальщика, стартовый паёк, лежал у стены, где я его оставил, и уже начал осыпаться пеплом.

— О, — оживился Млякс. — Дозревает.

— Что значит «дозревает»?

— Полежит ещё сутки — весь в пепел уйдёт. Мясо молодое было.

— Ты говорил, это еда.

— Это и еда, и вклад. Редкое сочетание. У вас такого нет.

Я на всякий случай собрал, что насыпалось: [Получено: пепел — 4]. Не хватало ещё, чтобы паёк пропадал.

Пятьдесят восемь пепла. Я подошёл к терминалу, и меню развернулось само — узнало хозяина.

[Постройка: Дом (базовый). Сборка: древесина — 400 кг (внесено: 5), металл — 60 кг, пепел — 500.]

[Или: портальная крутка — 200 пепла. Шанс выпадения Дома: есть.]

— «Шанс есть», — сказал я. — А процент?

— Проценты пишут там, где хотят, чтобы ты посчитал и ушёл, — сказал Млякс. — У нас пишут «шанс есть». Это честнее: сразу ясно, что тебя разводят, но сердце всё равно верит.

— Двести пепла. Двадцать падальщиков.

— Или два хороших демона. Или один рейд. Или...

Он не договорил. Его согнуло.

Не так, как обычно. Обычно выдача выглядела как короткий приступ кашля с призом в конце. Сейчас Млякса сложило пополам, шерсть на загривке встала дыбом, хвост вытянулся струной, и звук он издал такой, будто из него выходило что-то, с чем он был категорически не согласен.

На чёрный пол Пристанища выкатился шар.

Чёрный. Не тёмный, не графитовый — чёрный, как дыра в мире. Швы на нём светились тусклым багровым, и свет этот не освещал ничего вокруг, даже пол под шаром.

Млякс отполз от него на всех четырёх — быстро, не отрывая взгляда, — и упёрся спиной в мою ногу.

— Млякс. Что это?

— Чёрная. — Голос у него был тонкий и трезвый, безо всякого ларька. — Хозяин, я её не выдавал.

— В смысле? Она из тебя выпала.

— Я. Её. Не выдавал. Чёрные не заказывают. Чёрные приходят сами. К тому, кого выбрали.

Шар качнулся — сам, без причины, на ровном полу — и замер швами ко мне. В воздухе над ним проступили строки. Багровые.

[Чёрная капсула.]

[Адресат: Артём Ильин, первый пользователь Земли.]

[Отказ: невозможен.]

[Самовскрытие через: 01:00.]

[00:59.]

— Млякс, — сказал я, не отводя глаз от шара. — Быстро и по делу. Что бывает в чёрных?