Арон Родович – Эпитафный контур. Том 2. Падение Геспера (страница 2)

Я взял свою долю и долю Юна. Нагружался крепко, по два короба за ход там, где мог, чтобы за нас двоих выходило столько же, сколько за двоих работящих, и чтобы со стороны ложилось правильно, без провала, без того, чтобы кто-то заметил, вон тот серый таскает вполсилы. Спина и плечи скоро заныли, поясница пошла тугой болью, пот потёк под костюмом, и в шлеме сделалось душно, забрало изнутри затуманилось от дыхания, но это была честная телесная работа, и она мне даже помогала. После стольких дней, в которых всё решали голова, язык да расчёт, потаскать тяжёлое руками, до пота, до ломоты, было почти отдыхом, передышкой для головы, которая хоть ненадолго замолчала, занятая одним, поднять, донести, не уронить, вернуться.

Юн шёл рядом, брал по одному лёгкому коробу, нёс его прямо, держа спину, создавал вид работы, и делал хорошо, со стороны выходил такой же работник, как все, может, чуть медленнее, но мало ли отчего умбр медленнее. Я приглядывал за ним краем глаза, не оборачиваясь открыто, и видел, держится. Идёт прямо, ставит ногу твёрдо, короб несёт, как несут уставшие, но целые. Никто на него не смотрел.

А я, пока таскал, приглядывал не только за Юном. Я следил за умбрами — за теми двумя от сектора, что грузили рядом, и делал, как они, чтобы не выбиться из стаи. Всего умбров было около девяти–двенадцати. Каждый раз, когда я начинал считать — сбивался со счета, так похожи все были между собой. Те, что приехали вместе с нами, держались ближе. Они были в курсе нашего маленького плана и страховали нас. Мы выступали подмогой для скорой погрузки и отбытия. Я старался сливаться с остальными. В таком деле выдаёт не лицо, лицо у нас всех было закрыто, выдаёт повадка. Чужак в стае двигается не так, как свои, и это видно сразу тому, у кого глаз намётан, а у портовых глаз намётан всегда, хоть у людей, хоть у умбров, хоть у этих серых каменных торговцев. И я смотрел, как берут короб умбры, и брал, как они. Они подходили к штабелю не спеша, без рывка, поддевали короб снизу одним привычным движением, чуть приседая, не надрывая спину, а беря ногами, и я стал приседать так же и брать так же. Они несли его, чуть откинувшись назад для противовеса, мерным шагом, не быстрым и не медленным, тем шагом, каким таскают весь день и не выматываются к полудню, и я подладился под этот шаг, под этот ровный маятник: взял, понёс, отдал, вернулся, взял. Груз был ценен и опасен. Я гасил в себе свою человечью спешку, своё желание сделать быстрее, лучше, заметнее, всё то, что выдало бы во мне чужого, и растворялся в их мерном сером ритме, стать одной из толпы одинаковых серых фигур, что ходят от склада к зеву и обратно, неотличимый, незаметный, никакой. В этом и было всё искусство, не спрятаться за костюм, а стать стаей, двигаться, как стая, дышать, как стая, и тогда тебя не вычленит из неё ни один чужой глаз. Я умел это и прежде — растворяться, быть как все вокруг, отзеркаливать чужую повадку, это спасало меня не раз в местах похуже этого порта. Должно было спасти и теперь.

И, как только я расслабился и попал в ритм, мое сердце екнуло.

Глава 2

Один из чужих, что считал тару у зева, придержал грузчика — умбра от сектора, что шёл передо мной, и пролаял ему что-то, ткнув в его короб. Наушник подал мне в ухо перевод: тот спрашивал всего лишь, не из последней ли это связки, не пора ли закрывать счёт. Умбр не понял лающего, замешкался, и я весь подобрался под костюмом, готовый, если что пойдёт не так, действовать, но один из умбров что-то ответил чужому жестом, тот махнул рукой и отвернулся к своему счёту, и всё прошло, улеглось, не начавшись. Я выдохнул в шлем. Пустяк, рабочая заминка, каких при всякой погрузке десяток. Но я лишний раз понял, как тонок наш лёд: одно чужое слово, один лишний взгляд — и всё. И таскал дальше, тихо, безлико, не выделяясь ничем.

Короба кончились. Партия ушла в зев вся, до последнего, чужие пересчитали её, сошлись в счёте, залаяли довольно. Грузчикам показали жестом — на борт.

Все потянулись по трапу внутрь, в чрево корабля, серые среди серых, и мы с Юном пошли со всеми, держась поближе к нашим двоим от сектора, неотличимые, никем не считанные поимённо, потому что имён у грузчиков не было.

На верху трапа, прежде чем нырнуть в железное нутро чужого борта, я обернулся.

Я позволил себе это одно движение, последнее. Сквозь тёмное забрало, сквозь сетку дождя я в последний раз посмотрел на Тенебру. На её тусклое сиреневое небо в прорехе крон. На тёмную стену исполинской заросли по краю площадки, прошитую далёким живым светом нитей, там, где начинался уют, где были мосты над тёмной водой, тёплые окна, кафе с золотым светом, больница, что вернула Юна к жизни, гостиница, где я впервые за годы выспался, вольер с её зверьём, мост, на котором она стояла. Тихий дождливый мир, что принял меня лучше, чем принимал кто-либо и где-либо за всю мою жизнь, — добрый, доверчивый, не знающий зла, не обыскавший чужого, отдавший умирающему то, что берёг полвека, накормивший сверх меры, укрывший, отпустивший с двумя дарами и не спросивший взамен ничего, кроме молчания. Я уходил с него, не оставив следа, как и хотел, и в этом был мой подарок ему, что я ухожу и не приведу сюда ту беду, что шла за мной. Где-то там, в тёплой глубине, осталась Лия с её большими тёмными глазами, с её сладкими семенами, с её «надеюсь, мы скоро встретимся». Может, и встретимся, подумал я. А может, и нет, и так будет лучше для них. Я отвернулся от этого мира и шагнул в чужой корабль, и больше не оборачивался.

Внутри было тесно, темно. Нас, грузчиков, отправили в отсек при трюме — голый, низкий, с лавками вдоль стен, привинченными намертво, с тусклой лампой под потолком в железной решётке, с потёками ржавчины по стыкам обшивки. Тут летят такие, как мы, — дешёвые руки, которым не стоят кают, перевозной живой груз, который ставят рядом с грузом неживым. Все расселись по лавкам вразброс, привычно, как рассаживаются те, кому лететь этим трюмом не впервой, и до нас им не было дела, как не было дела до них нам. Стены отсека гудели глухо, где-то за ними ворочалось железное нутро корабля, перекатывалось, щёлкало, готовясь. Я выбрал нам место в дальнем углу, спиной к стене, по старой привычке садиться так, чтобы видеть вход и чтоб за спиной было глухо. Юн сел рядом, я понял, что это был он, по тому, как он незаметно, слегка наехал на меня ногой. Двое наших умбров от сектора сели по краям от нас, не сговариваясь, заслонив нас собой от остальных, отгородив наш угол своими широкими серыми спинами, я не терял их из виду всю погрузку, чтобы помнить, где именно наши, они, похоже, делали то же самое, и держались при нас до конца, как им, видно, и было велено. Дрогнул и загудел под нами пол, корабль задраивал зев, отсекал нас от мокрой площадки, от дождя, от Тенебры, запечатывал внутри себя.

А потом он пошёл вверх.

Я почувствовал это всем телом — ту тяжесть, что наваливается на взлёте, вдавливает в лавку, тянет вниз, вон из тебя, пока корабль рвёт себя от планеты, от её хватки. Загудело сильнее, низко, утробно, задрожало так, что застучали зубы и задребезжало железо отсека, навалилось, придавило, размазало по сиденью, так всегда на дешёвых местах, в хвосте, при трюме, где трясёт и давит вдесятеро против рубки. Я знал это телом, я взлетал так сотни раз, и переждал спокойно, осев, расслабив тело, не сопротивляясь тяге. Юн рядом, я слышал, дышал тяжело сквозь забрало, ему это было в новинку и било по свежей ране, но он молчал, терпел, держался. И — отпустило. Разом, как всегда отпускает, когда борт пробивает последнее, выходит наверх, за воздух, за хватку планеты, в пустоту. Тяжесть схлынула, отлила от тела, и его повело в той лёгкости, что приходит ей на смену. Гул сменился ровным дальним рокотом хода. Дрожь улеглась. Мы были в космосе. Мы поднялись с Тенебры.

Я выждал. Не стал срывать шлем сразу, как только отпустила тяга, выждал, пока уляжется взлёт, пока чужие грузчики угомонятся, обвыкнут, перестанут возиться. И они угомонились скоро: эти летели не впервой, им было привычно и скучно, и один за другим они оседали по своим углам, заваливались на лавки, кто дремать, кто просто сидеть, отвернувшись, уставившись в пол или в стену, каждый сам по себе, никому ни до кого. Никто не глядел в наш угол. Никто и не подумал бы глядеть — что там разглядывать, четыре серые спины в дальнем закутке, такие же, как все, просто присланные с сектора. Только тогда, убедившись, что чужие осели и отвернулись, что на нас не смотрит никто, я аккуратно поднял забрало, там, в тени, спиной к стене, прикрытый своими, так, что лица моего не увидел бы из отсека ни один чужой глаз. Воздух корабля, чужой, железный, спёртый, отдающий машинным и чужим грузом, показался после духоты костюма вольным и сладким, и я вдохнул его полной грудью, и выдохнул, медленно, до самого дна, выпуская из себя то, что копилось во мне весь этот день, всю эту погрузку, весь страх, что нас раскроют у самого трапа.

И, отдышавшись, я вдруг поймал себя на горьком. Я снова был в пустоте, в космосе, в той стихии, что знал, как никто, в которой провёл полжизни, но впервые, за долгое время, я был в ней вот так. Не на мостике. Не у штурвала. Не капитаном, чьё слово на борту закон, чей корабль слушается руки, как своё тело. А в хвосте, в глухом отсеке при трюме, на привинченной лавке, безымянным грузом среди груза, дешёвой рукой, что наняли таскать и кинули лететь рядом с коробами. Я, что водил Тихий, что ходил этими дорогами хозяином своего борта, летел теперь чужим трюмом, не зная толком даже, куда меня везут, завися от чужого курса, от чужой воли, от того, когда чужой капитан соизволит сесть. Корабль подо мной был чужой, и шёл он не туда, куда я скажу, а туда, куда нужно его хозяину, и я в нём был никто, пустое место, серая спина. Вот с какого низа мне предстояло подниматься. Я подержал в себе эту точку, не отгоняя, потому что она была верная, правдивая, и злость, что поднималась из неё, была мне нужна — та холодная злость, что толкает вперёд, а не жжёт впустую. Ничего, сказал я себе. Сегодня я груз в чужом трюме. Это не навсегда. Я запомнил эту лавку, этот железный отсек, этот спёртый воздух, эту свою безымянность — запомнил, как запоминают то, от чего отталкиваются, чтобы взлететь.