Арон Родович – Детектив Крайонов. За гранью (страница 4)

Воздух справа от меня едва заметно дрогнул, как дрожит он над тёплым асфальтом, и на широком парапете у самого стекла из ничего возник Чешир — соткался, как умел только он, без прыжка, без шороха, будто всегда тут сидел. Он не стал садиться сразу: прошёлся по камню вдоль стекла, заглянул вниз, на светящийся город, потрогал лапой холодное стекло и тут же отдёрнул, повёл носом, обнюхал угол парапета и наконец уселся, аккуратно обвив лапы хвостом, и окинул раскинувшийся внизу город долгим, придирчивым, оценивающим взглядом знатока.

«А что, для тюрьмы — вполне, вполне приличненько, — вынес он наконец вердикт, и жёлтые глаза с вертикальной щелью сузились на белые нити фонарей. — Освещение, во всяком случае, поставлено со вкусом, а вкус я уважаю, у меня его много. Машины вон, видишь, ездят и не воняют — это я одобряю, давно пора, а то Женя на своей Мазде весь воздух мне портит. Только тихие они слишком, на такую и не поорёшь толком, чтоб посторонилась. — Он повёл носом, втянул воздух, словно надеялся учуять отсюда тот самый первый этаж. — Так, теперь по существу. "Повышение квалификации" они пусть оставят себе, я на лекции не нанимался. Михаил из тебя, кстати, выйдет так себе, я тебе как друг говорю: лицо у тебя слишком честное, ты им всю конспирацию одним взглядом провалишь. Мне в этом смысле проще — мне-то внешность менять не надо, я и в текущей редакции совершенен, а пятно на груди прошу впредь считать не браком, а авторской подписью мастера. — Он легко поднялся, прошёлся ещё раз вдоль стекла и вернулся, неся хвост трубой, как знамя. — Но всё это, Рома, потом. Сейчас меня интересует ровно одно. Он сказал — на первом этаже еда. Это первая по-настоящему разумная фраза за весь сегодняшний вечер. Идём вниз. И по дороге выясним, вписали ли в твои новые документы кота. Не вписали — устроим им такой скандал, что они ещё пожалеют, что вообще тебя спасали! Пошли, пошли! Насмотришься еще!»

Глава 3

Лестница повела меня вниз.

Я остановился на нижней ступени и по привычке оглядел холл, прежде чем идти дальше. Просторный, светлый, с тем же чёрным мерцающим камнем на полу, но более обжитой: вдоль стен стояли скамьи, у дальнего угла светилось окошко с надписью «Дежурный», за ним сидел человек и что-то писал. Под потолком тянулись неброские указатели — стрелки и короткие слова: «Медблок», «Столовая», «Выдача», «Выход». Никаких решёток, никаких постов с оружием, ни одного человека в форме, который стоял бы и смотрел, как смотрят надзиратели. Я отметил это, как отмечал всё с самого пробуждения: место, которое называет себя штабом приёма, и вправду устроено как приёмная, а не как тюрьма. Гостей здесь встречают, а не стерегут. От этой мысли легче не становилось, потому что приёмная, из которой нельзя позвонить домой, остаётся клеткой, как её ни обставь.

Запах еды я поймал ещё на лестнице, а тут, в холле, он ударил в полную силу, и я понял, до чего голоден, только когда у меня свело челюсти. Чешир, до того деловито семенивший впереди, вскинул морду, повёл носом и прибавил шагу, не оборачиваясь.

«Туда, — скомандовал он у меня в голове тоном полководца, ведущего войска на решающую битву. — Нос меня ещё ни разу не подводил, в отличие от некоторых, кто водит меня неизвестно куда. За мной, и не отставай, ты, когда голодный, делаешься медленный и тупой.»

Столовая открылась за поворотом — простая, чистая, без всякого намёка на тайную роскошь верхних этажей: длинные деревянные столы, раздаточная стойка вдоль стены, за которой хозяйничала немолодая женщина в белом переднике. Самая обыкновенная столовая, каких я перевидал десятки и в империи, и от этой обыкновенности мне неожиданно полегчало. Народу почти не было: двое мужчин за дальним столом, негромко переговаривавшихся над кружками, и молодой парень в серой форме, в одиночестве доедавший свою порцию у окна.

Я по привычке задержал взгляд на тех двоих, пока шёл к стойке. Оба за сорок, оба сидели спиной к стене, лицом к двери, — так садятся люди, которые когда-то отвыкли поворачиваться к входу спиной и не отвыкли до сих пор. Один, костлявый, с длинными нервными пальцами, держал кружку обеими руками, будто грелся, и то и дело косился на дверь, хотя в дверь никто не входил. Бывший свидетель, решил я, из тех, кого долго ищут и кто долго учится не вздрагивать. Второй, толстый, спокойный, ел медленно и основательно, и взгляд у него был тяжёлый, выцветший, как у человека, видавшего слишком много и переставшего этому удивляться. Бывший чей-то телохранитель, или солдат, или тот, кто сам когда-то приходил за такими, как первый. Я не знал, верны ли мои догадки, проверить было нечем, но мозг работал сам, по привычке раскладывая людей на составляющие, и это успокаивало больше еды. Пока я думаю — я в порядке.

Женщина за стойкой посмотрела на меня без тени удивления, словно небритые люди в мятых рубашках спускались к ней по этой лестнице каждый день, и, улыбнувшись, собрала поднос: глубокую тарелку густого супа, хлеб, тушенные овощи с мясом, стакан крепкого чая. Я сел за ближний стол и первые несколько минут просто ел, ни о чём не думая, потому что тело требовало своё и заглушало даже мысли. Горячее растекалось внутри, отпускало стянутые холодом и тревогой плечи, гул в висках понемногу стихал, и мир медленно возвращал себе резкость и цвет.

«Так, а мне? — Кот вспрыгнул на соседний стул и впился взглядом в мою тарелку с видом прокурора, обнаружившего нарушение закона. — Напоминаю, я держал периметр полтора суток. А если по совести считать, с учётом твоей преступной забывчивости ещё дома, то почти трое. Мне полагается компенсация, и не суп. Мясо. Вон то, кусками. В суп я мордой вязну, а ронять достоинство в миску я не нанимался.»

Не успел я ответить, как женщина, словно расслышав его сквозь стены и расстояние, поставила рядом с моим подносом маленькое блюдце с мясом. Здесь явно были очень внимательны ко всем мелочам, даже персонал. Чешир уткнулся в него целиком, торчком встал хвост, и в голове у меня сделалось наконец тихо — он ел и молчал, и это молчание было едва ли не лучшим, что случилось со мной за весь день.

«Приемлемо, — снизошёл он, дочиста вылизав блюдце и придирчиво обнюхав опустевшее дно. — Не паштет, и куриного днём с огнём не сыщешь, но мясо честное, не из жил. Запомни это место, Рома. В нашем нынешнем положении бесплатная и регулярная кормёжка — это, считай, единственное светлое пятно во всей мрачной картине. Не считая меня, разумеется, хоть я и черный.»

Когда я отодвинул опустевшую тарелку, к столу подошёл тот самый парень в серой форме. Молодой, мой ровесник, может, на год старше, с коротким светлым ёжиком и чуть шелушащимся лицом человека, который много времени проводит на морозе.

— Крайонов? — Не дождавшись ответа, он положил передо мной телефон. — Это для вас. Старый не ищите, его утилизировали. Этот работает только внутри периметра, наружу не дозвонитесь при всём желании, так что и не пробуйте, душу не травите. Внутренние номера вбиты — столовая, медблок, дежурный. Разберётесь, тут всё просто. А дальше уже сами будете добавлять новые контакты.

Я кивнул, поблагодарив, взял устройство и повертел в руках. Самый обыкновенный телефон, плоский, чёрный, ровно такой же, как тот, что лежал у меня в кармане в империи до того вечера в лабиринте. Та же раскладка, та же иконка вызова, ни одной чужой кнопки. Если у них тут точно такие же телефоны, как у нас, значит, или Империя поставляем их сюда, или они поставляют Империи, и кто из них у кого перенял, было любопытно само по себе. Мир по эту сторону периметра оказывался вовсе не потусторонним. Те же телефоны, тот же суп, та же милая женщина с половником. Просто наглухо закрытая дверь, за которой спрятали обычный кусок обычной жизни — и не выпускают, кроме уровня развития науки, магии и работы под прикрытием.

Я отнес поднос к окошку для посуды, вышел из столовой и пошел на выход.

Там я снова увидел того парня, который дал мне телефон. Он был охранником, и уже сидел за столом, рядом со входной дверью. Перед ним был монитор, журнал и телефон.

— Вы на улицу? Тогда вот. — Парень нагнулся к тумбочке, что-то оттуда достал и положил рядом с монитором плотный свёрток. — Это костюм утеплённый, поверх одежды. На улице минус сорок с лишним, к ночи будет под пятьдесят. Без него не выходите — тут холод не как в Империи, тут он сразу за горло берёт, и спорить с ним уже поздно. Степан. — Он протянул руку, пожатие у него было сухое, крепкое.

— Роман Крайонов.

— Да, да, я давно в курсе. Я тут на воротах штаба, вторую смену добиваю. Скучно, если честно, так что все про всех знаю. К нам же по одному везут, бывает, за всю неделю ни единого нового лица не увидишь. Сидишь, греешься, в окно на лёд смотришь.

— Давно ты здесь, Степан?

— Второй год пошёл. Привыкаешь быстрее, чем думаешь. Тут устроено просто: подъём, служба, учёба или работа, у кого что, питание три раза, отбой. День расписан, голова не свободна, а когда голова занята, ей некогда грызть тебя за старое. Я первое время думал, не выдержу, на стены лез. А потом втянулся. Теперь и не помню толком, как оно там было, снаружи. Помню только, что там я всё время боялся.