Арон Родович – Детектив Крайонов. За гранью (страница 5)

— Чего боялся?

— Сначала сам не знал чего. Просто муторно, спина чесалась, будто смотрит кто. А потом стало очень даже конкретно. — Он поднял на меня светлые глаза. — По мне работали плохие люди. Всерьёз. Я тогда не понимал насколько, думал, мелочь, кто-то деньги из слабых выбивает, попугают и отстанут, но похоже они не деньгами интересовались, а живыми. Меня выдернули в последнюю ночь, буквально из-под носа у них. Я и вещей собрать не успел, в чём был, в том увезли сюда. До сих пор иногда снится, как открываю шкаф, а он пустой, я же ничего из дома не взял.

Он помолчал.

— Сестру не успели спасти. Настя. Младшая, на четыре года. За ней ублюдки пришли на день раньше, чем за мной. Меня вытащили, а её — нет. Так и живу теперь с этим «на день раньше». Один день, все решил один день.

Я не стал лезть с сочувствием, которого он не просил, — знал по себе, как оно бывает лишним. Просто кивнул, и он понял, что я понял, и этого хватило.

— Поэтому я отсюда не уйду, — сказал он тише. — Тут многие, как осмотрятся, начинают рваться обратно, в империю, под новым лицом, дела крутить, должок свой выбивать, мстить начинают. А я насмотрелся, какое у этой империи лицо. Тут меня никто не достанет. Тут я первый раз за всю жизнь не боюсь, понимаешь, нет? Ложусь спать — и сплю. Не лежу, не слушаю, не идёт ли кто к двери, не считаю шаги в коридоре. Просто сплю, как человек. — Он встал, одёрнул форму. — Останусь насовсем. Тут спокойно. А там мне спокойно уже не будет никогда, хоть какое лицо пришей. Сестру-то всё равно не вернешь.

Он снова помолчал, потом глянул на чёрный комок, висевший у меня на шее.

— А кот не замёрзнет, если с собой возьмёте? Шерсть шерстью, но тут не шутки, тут уши в минуту прихватывает.

«Передай ему, что у кота нервы и шкура крепче, чем у некоторых охранников, — буркнул Чешир, не отрываясь от блюдца. — Но за заботу, так и быть, благодарю. Толковый мальчик. И про сестру не смешно. Совсем не смешно, даже мне.»

— Найдётся, во что его закутать? — спросил я.

Степан хмыкнул, встал, ушёл за стойку и вернулся с детской вязаной шапкой и обрезком шерстяного шарфа.

— От прежних новеньких осталось. Им новые выдали. Дети тут редкость, но случаются, кого с семьёй вытаскивают. Держите, не жалко. Кот же тоже маленький, как ребенок, о нем заботиться надо.

Я натянул утеплённый костюм поверх одежды — плотный, на удивление лёгкий, и тёплый изнутри так, будто грел сам по себе. Потом взялся за Чешира, и тут началась возня. Шарф он стерпел, хоть и сообщил, что обматывать совершенство — всё равно что золотить золото, излишество и дурной вкус. А вот шапку принял в штыки.

«Нет. Только не это. У неё помпон!!! — Он вжал уши и попятился по стулу, который стоял рядом с пунктом охраны. — Я тебе не игрушка с ёлки! Меня в этом виде нельзя выпускать к людям, я растеряю весь авторитет, который нарабатывал годами»

Я нахлобучил на него шапку, не слушая, оставив торчать наружу одну недовольную чёрную морду с прижатыми ушами и жёлтыми, полными вселенской обиды глазами. Помпон сполз набок. Степан за стойкой отвернулся, и плечи у него подрагивали.

«Я это запомню, — мрачно пообещал кот из-под шапки. — Я тебе это припомню в самый неподходящий момент. А теперь спрячь меня, пока этот пацан не помер со смеху...»

Я сунул его за пазуху, к груди, где теплее всего. Он повозился, недовольно потоптался лапами, устроился наконец клубком и затих, выставив наружу через ворот один холодный нос.

— Спасибо, Степан, я немного осмотрюсь и вернусь, — сказал я и вышел наружу.

Холод ударил сразу, в незакрытое лицо, обжёг ноздри, мгновенно слепил ресницы инеем с первого же выдоха, и я понял, о чём он предупреждал. Воздух стоял такой стылый и чистый, что каждый вдох ощущался отдельно, как глоток ледяной воды, и сразу простреливал грудь насквозь. Над головой раскинулось огромное чёрное небо, всё в звёздах, каких в дыму имперских городов я не видел никогда, — крупных, колючих, ярких, — а внизу, до самого горизонта, лежал тот самый светящийся город: белые нити фонарей, тёплые жёлтые окна, редкие бесшумные машины, скользящие по дорогам.

Я пошёл вдоль здания — осмотреться и подумать. Думать получалось плохо. В голове всё крутилось разом, наезжая одно на другое: телефон, с которого не дозвониться домой, выбор, который надо сделать к вечеру, чужое короткое имя «Михаил», которое никак не желало становиться моим.

Я заставил себя остановиться и разложить хотя бы выбор на «за» и «против», как раскладывал чужие дела. Остаться здесь. Учиться, расти, становиться сильнее — после арены, ради которой меня выкрали как участника и на которой я чуть не погиб, я знал цену умению драться и не зарекался от него. Здесь меня не достанет никто, тут Степан прав, тут можно лечь и спать. Но остаться означало вычеркнуть себя из той жизни целиком, признать барона Крайонова мёртвым и зажить чужим именем за чужим частоколом, пока где-то там распутывается клубок, в котором завязаны мой погибший отец, Ксюша, Женя, Катя, Яков и еще определенное количество людей, о которых я догадывался, но не знал точно, приписывать их к активным участникам того, что со мной происходило, или нет. Сидеть в безопасности, пока другие платят по моим счетам. На это я был не способен — я понял это сразу, едва он договорил, ещё на смотровой.

Второй путь. Стать Михаилом. Стереть с лица самого себя — а вместе с собой и отца, чьи черты с каждым годом всё яснее проступали во мне, будто он медленно возвращался ко мне из зеркала. Отдать это лицо после всего, что у меня уже отняли. Но Михаил мог двигаться. Михаил мог вернуться в империю, задавать вопросы, искать, тянуть за нити, дотянуться до Ксюши, которая знала что-то, чего не знал я. Которая сейчас могла быть в опасности, если люди, заинтересованные в моей смерти вышли на нее и узнали, что она хотела меня предупредить. Михаил был ценой, и цена была высокой, но за неё хотя бы что-то давали.

Я продолжал думать о дорогих мне людях. Что сейчас происходит в моем поместье? Прошло двое суток, если не больше. Яков, дворецкий моего рода, работавший на моего отца, а после его смерти — на меня, наверняка извёлся — старик прикипел ко мне крепче, чем когда-либо показывал, и моё исчезновение для него удар не по службе, а прямо по сердцу.

Женя, княжич, ставший моим водителем по своему выбору не зависеть от своего рода, а зарабатывать деньги самостоятельно, ставший за короткий срок мне лучшим другом, наверняка ищет меня, я ясно видел, как он мечется, как казнит себя за то, что отстал у входа в лабиринт, хотя я сам не хотел, чтобы он шел туда, куда опасно. Только, если он сам не ударил меня по голове, спасая от приближающейся смерти и помог в отправке моего бессознательного тела сюда.

Катя Кац. Наследница богатого баронского рода, девушка, которая была готова отказаться от наследства и брака по расчету с другим, ради жизни со мной. Катя, которая уехала на выставку со своим отцом в последний раз, соблюдая правила приличия и честь своего рода. Катя, которая внезапно перестала отвечать на телефон сразу, как только уехала. Если она объявилась, если с ней самой всё в порядке — что она делает теперь? Насколько сильно переживает?

Но страшнее всего был не сам их страх, а вопрос: что им сказали? Кто-то ведь должен был как-то объяснить, куда подевался барон Крайонов. Сказали, что я пропал? Что меня снова похитили? Или им сказали, что я погиб, — чтобы перестали искать, чтобы оставили эту нить, чтобы спрятать меня надёжнее? Сидят ли они сейчас, изводясь по пропавшему, который жив, или уже оплакивают мёртвого, которого нет, и готовятся к похоронам? И что из этого для них милосерднее, я не знал, и от незнания делалось тошно.

«Ты опять думаешь о грустном, — подал голос Чешир из-за пазухи. — Я чувствую. У тебя, когда ты думаешь о грустном, сердце стучит по-дурацки, неровно, прямо мне в ухо. Прекрати. Мне не нравится, итак холодно. Усы мерзнут. Думай лучше, где мы завтра возьмём паштет.»

— Не могу не думать, — сказал я вслух, и собственный голос прозвучал глухо в стылой тишине. — Там все наши. Им же что-то про меня сказали. Может, сказали, что я мёртв?

«Сказали — перескажут обратно, когда ты вернёшься, делов-то. — Он завозился, устраиваясь поудобнее. — Жилет крепкий, он тебя дождётся, хоть скажи ему, что ты улетел на Луну верхом на мне. А Женя пусть поищет, ему полезно, меньше будет на своей Мазде воздух травить. А самки и без тебя справятся, они же женщины, им и так постоянно плохо, то что ты пропал, сильно их не должно волновать. Ты, главное, сам не помри тут раньше времени, добытчик паштетов должен жить, а остальное приложится. Ты б лучше обо мне так думал и о том, как меня кормить. Я вообще-то тут с тобой срок мотаю, хотя на это не подписывался. Нет, чтобы нас на море увезли спасать, а не сюда Как же холодно!»

Я невольно усмехнулся — кот умел вытащить меня из ямы одной нелепой фразой — и пошёл дальше. Чем дальше я уходил от штаба, тем реже становились здания и тусклее фонари. Я разглядывал то, чего не заметил сверху, со смотровой площадки: город стоял на льду. Не весь, но во многом — между корпусами лежали огромные пласты льда, голубоватые, подсвеченные изнутри теми же утопленными фонарями, гладкие, как полированный камень. Местами по ним тянулись дорожки с шершавым покрытием, местами лёд просто блестел нетронутый, и здания вырастали прямо из него, и от этого весь тайный город казался выстроенным на спящем замёрзшем море.