Арон Родович – Детектив Крайонов. За гранью (страница 3)

Я слушал и складывал услышанное в голове, кирпич к кирпичу, и картина, которая собиралась, не желала укладываться в привычные рамки. После того, как я попал сюда, после моей смерти в моем настоящем мире, я понимал, что канцелярия дотягивалась до всего, что имя и герб открывали одни двери и наглухо запирали другие, что не было такого угла, куда не доставала бы чья-нибудь власть. А мне рассказывали про целую территорию внутри империи, до которой не дотягивается даже трон. Лицу я по-прежнему не давал ничего, держал его пустым и внимательным, но внутри, под рёбрами, расползался холодок, потому что место, которое не подчиняется никому, бывает либо спасением, либо ловушкой, и снаружи эти две вещи неотличимы.

«Спроси у него, действуют ли тут законы кормления, — встрял кот. — Потому что если эта земля вне всех законов, то и мой режим питания тут вне закона, а это уже произвол, и я этого так не оставлю.»

— Получается, я в ссылке? — сказал я, не обращая на кота внимания.

Он впервые посмотрел на меня прямо, через плечо, и уголок усов у него дрогнул.

— Считайте, что повышением квалификации. Ссылка предполагает вину и наказание, Роман, а вас никто ни в чём не обвинял и наказывать не собирался. Давайте я объясню, что произошло, иначе вы так и будете искать здесь решётки. За последнее время вокруг вас случилось столько, сколько вокруг иного человека не случается за всю жизнь. Вас похищали. На вас покушались. Люди, к которым вы подбирались близко, имели свойство находить неприятности и оказываться в опасности. Вы тянули за нити и, увлёкшись, не замечали, что нити давно тянутся в обратную сторону — к вам. Кольцо вокруг вас сжималось, и сжималось быстрее, чем вы успевали распутывать. Вам нужно было срочно исчезнуть, пока вы живы. По-настоящему, бесследно, так, чтобы вас не нашёл никто, — и единственное место, где это возможно, находится здесь. Поэтому вы здесь.

— Кто привёз меня сюда?

— На этот вопрос у меня для вас ответа нет, — сказал он, не отведя глаз, без той короткой заминки, по которой узнают ложь.

— А те, кто здесь уже не первый день, — спросил я с другого пути, — они тоже приходили в себя в серой комнате без ручки? Или это особая честь для меня одного?

— Каждый попадает к нам по-своему. Кого-то приглашают и готовят заранее, как я уже говорил. Кого-то приносят без сознания, потому что иначе не успеть. Способ зависит не от человека, а от того, насколько плотно вокруг него сжались неприятности к моменту, когда мы вмешались. Из этого, Роман, при желании можно сделать вывод о том, насколько серьёзно обстоят ваши дела. Я бы на вашем месте сделал.

Галерея в этом месте раскрылась, и слева, за высоким стеклом во всю стену, открылся внутренний двор, и я на секунду забыл и про вопросы, и про холодок под рёбрами. Внизу, под стеклянным куполом, лежал тёмный сад с подсвеченными снизу дорожками, а над ним, ровно на уровне нашего этажа, неторопливо плыла грузовая платформа — широкая, гружённая ящиками, и под ней не было ни колёс, ни тросов, ни опоры, и она не издавала ни единого звука. Она прошла мимо стекла так близко, что я разглядел стяжки на ящиках, свернула за угол корпуса и исчезла.

«Так, стоп. — Кот в моей голове даже привстал от возмущения. — Ящик летит сам, без колёс, без ничего. А меня, между прочим, всю дорогу домой возят в переноске, как преступника, или на торпеде вместо навигатора и трясут на каждой кочке. У них тут ящики летают по воздуху, а у кота нет приличного транспорта! Запомни эту несправедливость, мы её ещё обсудим. Кстати, а домой когда? Я уже устал тут.»

— Если вам кажется, что вы в клетке, это не так. У вас есть выбор, и сделать его нужно сегодня. Путей перед вами два. Первый: вы остаётесь здесь, на защищенной территории. Людей много, дел ещё больше. Захотите — будете учиться: рукопашному бою, оружию, магии, всему, до чего дотянется ваше любопытство, и поверьте, после арены вам будет с чем сравнить наших инструкторов. Пойдёте во внутреннюю безопасность — желающих стереть нас с лица земли всегда хватало, и работа на этом поле не кончается. Потянет в науку — двери научных центров открыты, там занимаются вещами, которым в империи ещё и названия не придумали. Это первый путь, и он целиком внутри этих границ.

Он сделал паузу и пошёл дальше.

— Второй путь уводит обратно, в империю. Но не Романа Крайонова. Вы меняете внешность, берёте новое имя и возвращаетесь уже совершенно другим человеком. Скажем, неким Михаилом. И начинаете заниматься делами, в которых заинтересована Ассоциация, а заинтересована она много в чём. Империю надо держать в поле зрения, Роман. Её надо контролировать, а у тех, кому это положено по должности, руки коротки, по определенным причинам, жандармерия не справляется, закон не дотягивается, у канцелярии связаны руки или попросту нет права голоса там, где оно нужнее всего. И тогда за дело берётся кто-то вроде вас — человек со стороны, которого нет ни в одном списке. Вы будете работать под прикрытием и делать то, что мы вам будем говорить.

— А если я откажусь от обоих вариантов? — спросил я.

— Тогда ничего, — ответил он спокойно. — Вы взрослый человек, Роман, неволить вас никто не станет. Вы просто выйдете отсюда тем же, кем вошли в тот лабиринт, — мишенью, на которую слишком много нацелено стволов. Сколько вы продержитесь, я не возьмусь предсказать. Неделю, может быть. Я предлагаю вам не клетку, а выбор. Отказ — это тоже выбор, просто самый короткий из всех. Вернуться вы можете только кем-то другим, доставщиком пиццы, продавцом обуви, любым лицом, на которое в толпе не оглядываются дважды. Но не собой.

«Вот про доставщика — это он зря так пренебрежительно, — немедленно вклинился кот. — Доставщик пиццы имеет доступ в любой подъезд, к любой двери и, что важнее, к коробкам. Я бы на твоём месте отнёсся к варианту серьёзно. Подумай о коробках, Рома.»

Мы спустились ещё на один ярус по широкой лестнице из того же тёмного камня, мужчина положил ладонь на высокую створку двери, толкнул её — и всё, о чём я думал секунду назад, вылетело у меня из головы.

За дверью открылась смотровая площадка. Она занимала целиком торец здания: широкая, просторная, с тем же чёрным мерцающим камнем под ногами и кадками зелени по углам, а вместо стены, обращённой наружу, было стекло — от пола до потолка, без рам и перемычек, цельное, холодное, едва ощутимо дышащее прохладой. Я сделал по этому камню несколько шагов, и тут гул в висках, копившийся всё это время, разом стянулся в тяжёлый обруч, перед глазами поплыли тёмные пятна, и я качнулся. Пришлось упереться ладонью в стекло, чтобы устоять, — стекло было ледяным, и от этого холода голова немного прояснилась. Я выждал секунду, дал тёмным пятнам разойтись и лишь тогда поднял взгляд. И за стеклом передо мной лежала тёмная Сибирь.

Она уходила вдаль до самого горизонта, чёрная, бескрайняя, без единого просвета у края, где земля смыкалась с ночным небом. И по этой черноте, сколько хватало глаз, горели белые длинные фонари ровными светящимися нитями, протянутыми над улицами, расчертившими ночь на правильные кварталы и длинные проспекты. Между нитями стояли здания — высокие, стеклянные, в десятки этажей, современнее всего, что я знал в империи, — и в них горели окна, сотни тёплых жёлтых окон. По освещённым улицам внизу шли люди, и шли они не строем и не под конвоем, а так, как ходят по своему городу: кто-то спешил, подняв воротник, кто-то стоял у подъезда корпуса, переговариваясь, кто-то переходил дорогу.

Я думал, меня держат на военной базе. На каком-нибудь засекреченном объекте за колючей проволокой. А меня привезли в целый город, которого нет ни на одной карте мира.

— Это штаб приёма, — сказал мужчина у меня за спиной. — Основной центр, главные ворота для всех, кто к нам попадает. Людей в нём почти нет, и пусть тишина вас не смущает: те, кто прибывает сюда, прибывают поодиночке, толпами тут никто не ходит. На первом этаже вы получите новый телефон — старый можете считать утерянным навсегда. Там же сможете поесть, там есть столовая, вас накормят. Весь сегодняшний день в вашем распоряжении. Ходите, смотрите, привыкайте, думайте. Если захотите выйти на улицу, вам выдадут утепленный костюм на выходе, градус может опуститься до минус пятидесяти. Вечером я найду вас сам и спрошу, что вы решили.

Вопросов у меня к нему накопилось на добрый час разговора, и он это прекрасно знал, но уже повернулся и пошёл к двери, и его прямая спина яснее любых слов говорила, что разговор окончен.

— Хорошего вечера, Роман, — проговорил он напоследок и вышел.

Дверь закрылась за ним всё так же беззвучно, и я остался у стекла один, наедине с тёмной Сибирью и её светящимися нитями. Я опустил ладонь на широкий каменный парапет под стеклом, скорее чтобы опереться, чем по делу, — и под пальцами тут же шевельнулась чужая память. Кто-то стоял здесь до меня, у этого самого стекла, и стоял долго: усталость, тоска, тихое прощание с чем-то, что осталось за горизонтом. Не страх — именно тоска, ровная, как этот свет, привычная, обжитая. Я снял ладонь. Я был не первым, кого приводили сюда смотреть на чужую территорию и думать, стоит ли менять своё лицо. И, судя по следу, не каждый уходил отсюда счастливым.