Арно Штробель – Сценарий (страница 19)
ГЛАВА 12.
Эрдман так и не рассказал Маттиссен, о чём говорил со Шторманом. Он уклонился от её вопроса — коротко, без объяснений — и мысленно выдохнул, когда она не стала настаивать. Тем временем Маттиссен уже успела позвонить Мириам Хансен: молодая женщина оказалась дома и ждала их.
Примерно через двадцать минут они стояли у двери отдельной квартиры в ухоженном полутораэтажном доме в Локштедте. Хозяйка книжного магазина открыла дверь раньше, чем Эрдман успел убрать палец с кнопки звонка. Она торопливо поздоровалась и при этом провела обеими ладонями по джинсам — словно стирала с них что-то невидимое.
— Вы сразу нашли?
— Доброе утро, госпожа Хансен, — сказала Маттиссен. — Да, никаких затруднений. Можно войти на минуту?
— О, да, конечно, простите, что я… Пожалуйста, проходите.
Маленькая квартира Мириам Хансен оказалась светлой и уютной. Стены почти сплошь занимали книжные шкафы — она умудрилась втиснуть один даже в крошечную прихожую.
— Вы, должно быть, очень много читаете, — заметил Эрдман, когда они расположились за овальным светлым обеденным столом.
Хозяйка окинула взглядом собственную квартиру — будто пыталась понять, к чему он клонит.
— А, из-за книг. — Она смущённо улыбнулась. — Да, я люблю читать, но многие из этих томов я ещё не открывала. Почти все они — читательские экземпляры. Издательства присылают их нам, книготорговцам, чтобы мы составили мнение и рекомендовали покупателям. Но кто успеет осилить всё это?
— А сами вы иногда пишете рецензии — на те книги, которые прочли?
Улыбка погасла, уступив место настороженной неопределённости.
— Рецензии? Нет, я… то есть нет. Разве что внутренние отзывы на бланке для издательства, но в остальном… нет.
— Но чужие рецензии на знакомые вам книги вы читаете? — не отступал Эрдман.
— Да, то есть… Вы, наверное, плохо обо мне подумаете, но иногда я просматриваю в интернете, что люди пишут о той или иной книге, и потом пересказываю это клиентам. Я ведь физически не могу прочитать всё.
— Ну разумеется, — мягко согласилась Маттиссен. — Но мы имеем в виду не интернет-рецензии, а вполне конкретный текст — тот, что вышел в декабре две тысячи десятого года в «Гамбургской всеобщей ежедневной газете». Рецензию на книгу Кристофа Яна.
Казалось, с лица женщины разом схлынули все краски. Она прижала ладонь ко рту.
— Что вы можете нам рассказать об этой рецензии, госпожа Хансен? — Эрдман не намерен был давать ей время собраться с мыслями.
— Я… — начала она, потом, видимо, сообразила, что голос её едва слышен, и торопливо убрала руку.
— Боже милостивый. Я понимаю, что вы… но вы же не можете серьёзно так думать. Речь о госпоже Кленкамп, верно? Вы считаете, что раз я так разозлилась на ту чушь, которую эта женщина напечатала в газете… А теперь госпожу Кленкамп похитили — я вчера читала в HAT. Но я же не могла, то есть я никогда бы не смогла… — Слеза скользнула из уголка её глаза и оставила на щеке блестящую дорожку.
— Тише, госпожа Хансен. Никто вас не обвиняет. — Маттиссен говорила с ней, как говорят с напуганным ребёнком. — Мы обязаны отрабатывать каждую зацепку. И вы сами понимаете: ваши письма Хайке Кленкамп были написаны в весьма… сердитом тоне.
— Да, я и была сердита. Вы бы почитали те наглости, которые они напечатали в своей газете, — вы бы меня поняли.
— Эта рецензия у вас случайно не сохранилась? — спросил Эрдман, не особо надеясь на утвердительный ответ.
Мириам Хансен, как он и ожидал, покачала головой.
— Нет. Такое я точно не стала бы хранить. Ни за что.
— Вы помните имя рецензентки? — тон Маттиссен оставался ровным.
— Нет, тоже нет. Я не запоминаю имена людей, которые из зависти — потому что сами ни на что не способны — берутся уничтожать творчество по-настоящему талантливых писателей. Некомпетентные и бесплодные.
— Вот чего я не понимаю, — произнёс Эрдман, кладя руки на стол. — Почему вы обрушились именно на Хайке Кленкамп? Она ведь не имела никакого отношения к той рецензии. Почему вы не написали самой авторше?
Мириам Хансен посмотрела на него так, словно вопрос был задан на незнакомом языке.
— Но эта женщина — величина совершенно ничтожная. Она могла писать что угодно, никто бы этого не прочитал, не появись её текст в HAT. Разве вы не понимаете? Настоящая злоба исходит не от той, кто по глупости нацарапала эти оскорбления про Кристофа Яна. Настоящие виновные — те, кто использует своё положение, чтобы вытащить этот мусор на свет и придать ему вес, которого он никогда бы не заслужил.
Маттиссен поджала губы.
— Но если я правильно понимаю, ваш гнев должен был быть направлен на Дитера Кленкампа или на редакцию культурного отдела. Именно они несут ответственность в HAT, а не дочь Кленкампа.
— Да, я знаю. — Она опустила голову. — Но господин Кленкамп или люди в редакции всё равно удалили бы моё письмо, не читая. Им подобные вещи совершенно безразличны. Я подумала: если написать Хайке Кленкамп, она, возможно, поймёт и поговорит с отцом. Я решила, что его-то она, может, и сумеет убедить.
— Откуда у вас вообще взялся адрес электронной почты Хайке Кленкамп?
— Это было нетрудно — он указан на её странице в Фейсбуке.
— Госпожа Хансен, не могли бы вы рассказать, что делали в последние дни? Скажем, начиная со вторника?
Её глаза расширились.
— Вы хотите алиби, верно? Вы действительно думаете, что я причастна к этому похищению. Только потому, что я не смогла молча проглотить, как растоптали работу по-настоящему талантливого человека, который к тому же замечательная личность. — В её голосе зазвучало возмущение.
— Полегче. — Эрдману стоило усилий сохранять ровный тон. — Только что пропала женщина, которой вы несколько месяцев назад открыто угрожали в письме. Вполне естественно, что мы вас проверяем. Это не означает, что мы считаем вас причастной, — но из-за тех писем мы обязаны с вами поговорить. И да, нам необходимо знать, где вы находились в предполагаемое время преступления. В конечном счёте это в ваших же интересах.
— Хорошо. — Она уставилась в потолок, словно там было записано её расписание за прошлую неделю. — Со вторника, говорите?
Эрдман извлёк из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот и приготовился записывать.
— Всю неделю я была в магазине до половины седьмого — кроме вчерашнего дня, — потом заходила за покупками. Домой возвращалась чуть после восьми. В среду…
— Вы были одна дома?
— Да, я живу здесь одна.
— Вам кто-нибудь звонил или приходил во вторник вечером?
Она помолчала мгновение, потом покачала головой.
— Нет, никто.
Эрдман сделал несколько пометок и кивнул ей.
— Продолжайте.
— Среда… подождите… в тот день после работы я сразу поехала домой. Тоже одна. В четверг встретилась с подругой в половине восьмого, мы поужинали. Были в пиццерии — примерно до половины одиннадцатого. Пятница…
— Имя и адрес подруги? И номер телефона, если есть.
Она продиктовала, Эрдман записал.
— В пятницу я ушла из магазина раньше обычного — в половине четвёртого, потому что была записана к врачу.
— По какому поводу?
Она вопросительно взглянула на Маттиссен.
— Что? Что вы имеете в виду?
— Визит к врачу. К какому специалисту и по какой причине?
— Ах… Я была у своего дерматолога, доктора Горгеса в Эппендорфе. Хочу удалить несколько родинок на спине. — Эрдман продолжал писать. — Потом немного прошлась по магазинам. Домой вернулась к половине восьмого. — Она чуть помолчала и добавила: — Тоже одна.
— Вы сказали, что ушли в половине четвёртого. Магазин остался без присмотра?
— Нет, у меня две помощницы — студентки, работают почасово. Одна из них, Джессика, была в магазине в пятницу во второй половине дня.
Эрдман попросил имена и адреса обеих.
— У вас есть партнёр, госпожа Хансен?