Арно Штробель – Игра в месть (страница 53)

— Мы никогда не были друзьями, Фрэнки-бой. Что мы знали о дружбе? Мы были детьми.

— Нам было тринадцать. Тебе — четырнадцать. В этом возрасте уже понимаешь, что такое дружба.

— О да. — Слова упали, как плевки. — Вы прекрасно это доказали. Все трое нарушили клятву, которую давали друг другу как друзья. Купфера я ещё понимаю — этого ублюдка фон Альтена. Ману, видно, сболтнула по глупости.

Голос Торстена набирал обороты с каждой фразой. Франк чувствовал нутром: тот себя накручивает.

— Торстен, послушай…

— Но ты, Франк. Ты нарушил клятву через полчаса после того, как сам её из нас вытянул. Осознанно. Хладнокровно. Самое подлое предательство — твоё. И теперь объясни: зачем мне тебя слушать? Чтобы ты снова скормил мне сказочку? Плевать тебе на нас. Тебя всегда интересовала только собственная шкура.

Ну почему она медлит? Ногти впились в ладони. Лучшего момента не будет.

— Неправда, Торстен. Я рассказал только отцу. А он до самой смерти не проронил ни слова.

— «Ни слова. Никому. Никогда. Клянусь». Вот что мы говорили. Забыл? А я не забыл, Фрэнки. Всю жизнь — ни единой живой душе. И через тридцать лет приезжаю сюда — и что узнаю? Сдержал слово я один. А главное предательство совершил наш славный вожак. Собственной персоной. Представляешь, каково это?

Ну же, Ману. Бей.

Неужели струсила? Неужели не решится?

— Меня это бесит, Франк. До белого каления. И вот ты снова за своё. Корчишь из себя заботливого, а думаешь только о себе. Но я скажу тебе кое-что. То, чего ты ещё не знаешь. Тебя это удивит…

Звук был чудовищный.

Глухой, влажный удар — и следом хруст, от которого свело нутро. В голове вспыхнула картина: полено обрушивается на череп, вминая кость.

Секунда. Две. Три.

Франк уже напрягся, чтобы броситься вперёд, — промахнулась! — но тут тело Торстена рухнуло к его ногам.

И сразу — крик. Короткий, захлебнувшийся. Мануэла.

Франк кинулся к нему. Счёт шёл на секунды. Торстен мог прийти в себя через минуту, а мог — через мгновение.

— Ману! Где ты? Цела?

— Д-да… А он? Я попала?

Левая ступня упёрлась в мягкое. Франк присел, провёл ладонью по вонючему балахону, нашаривая голову. Пальцы скользнули по лицу, поднялись к виску и погрузились в тёплое, вязкое, пропитавшее волосы насквозь.

Он отдёрнул руку и судорожно обтёр пальцы о полу балахона.

— Попала.

Приподнялся, потянувшись к карману с проволокой, — и боль пронзила грудь, кинжальная, безжалостная. Дыхание перехватило.

— Что с тобой? — Голос Мануэлы совсем близко.

— Рёбра. Уже отпускает.

Он выудил проволоку и принялся нашаривать руки Торстена.

— Помоги. Нужны его запястья.

Она присела рядом. Полено глухо стукнуло о бетон. Её пальцы коснулись его предплечья.

Они провозились долго — искали руки, складывали их вместе, с трудом переворачивали грузное, безвольное тело. Франк стягивал запястья виток за витком, до упора.

Наконец закончил. Выпрямился со стоном и сел на пол рядом с неподвижным телом.

— Готово. — Провёл тыльной стороной ладони по мокрому лбу.

— Выдержит?

— Тонкая, сидит намертво. Дёрнет — врежется до кости.

— Насколько он ранен?

Перед глазами мелькнули липкие от крови волосы.

— Голова рассечена. Крови много.

Они сидели по обе стороны от распластанного тела и молчали. Минуты тянулись густо и вязко. Наконец Мануэла спросила:

— Что дальше?

— Когда очнётся — объясню план, — шепнул Франк. Всё время, пока рядом был Торстен, они говорили в полный голос, но теперь их никто не должен был слышать. — Пусть сам решает: в деле или нет.

А затем громко, отчётливо:

— Думаю, он не выживет. Двое мертвы. Мы выиграли.

— В этой игре нельзя выиграть.

Голос Мануэлы звучал так глухо, так обречённо, что Франк невольно поразился. Какая актриса.

— Зато мы переживём ночь. Вернёмся к семьям.

— Хочется верить. Если тот псих не перекроит правила заново.

Франк вгляделся в темноту — туда, где должна была сидеть Мануэла.

Неважно, кому предназначались её слова, — она права. Тот уже менял правила. Ничто не мешает сделать это снова. Объявить, что победитель должен остаться один. Или что победителей не будет вовсе.

И снова — уже в который раз за эту ночь — внутри разлилась ледяная пустота. Ощущение, что его вырвали из прежней жизни, бесповоротно, окончательно, и швырнули в кошмар, из которого не выбраться.

Он сидел на бетонном полу рядом с человеком, которого Мануэла по его приказу оглушила поленом. Сидел и ждал, что тот очнётся и согласится на авантюру с ничтожными шансами.

С чего он взял, что Торстен в благодарность за проломленный череп вызовется быть приманкой?

Впрочем — верил ли он в это хоть секунду? Всерьёз ли рассчитывал, что план осуществим?

Или с самого начала знал, что Торстен откажется? И подлинный замысел был другим — убрать конкурента и тем самым спасти собственную жизнь? Что на первом шаге и удалось?

Франк с содроганием понял: он не может ответить себе на этот вопрос.

А расклад? Каков расклад за минуты до финала? Йенс и Торстен выведены из игры. Йенс, возможно, мёртв. Они с Мануэлой выигрывают без усилий. По сути — уже выиграли.

Даже если ради этого придётся убить Торстена. И, может быть, Йенса.

Он задвинул мысль подальше.

— Почему он не шевелится? — Голос Мануэлы дрогнул. — Давно должен был очнуться.

— Не знаю. Видимо, ты ударила сильнее, чем нужно.

— Что значит — сильнее?

Голос мгновенно затвердел, зазвенел от едва сдерживаемой ярости.

— Ничего. Просто, возможно, чуть крепче, чем следовало.

— А кто меня уговорил?

Она поднялась — резко, рывком.

— Я с самого начала говорила: не знаю, смогу ли. Не хотела этого делать. Откуда мне знать, как рассчитать удар? С какой силой нужно огреть поленом такого бугая, чтобы он отключился, но при этом остался цел? Сам бы и бил, раз такой умный. А вместо спасибо — попрёки. Я тебе жизнь спасла. Он бы тебя на куски порвал.