Арно Штробель – Гроб (страница 54)
— Да, пожалуйста.
— Так вот, Бритте-Еве не понравилось, что я стал задавать вопросы. Она вдруг сорвалась из пивной так быстро, что я даже не успел за ней выбежать. Выскочил на улицу — а она уже растворилась в толпе.
Я подумал:
И как вы думаете, кто сидит чуть дальше по дороге на автобусной остановке? Бритта.
Паркую байк, подхожу — а она как в отключке. Я решил, что она чем-нибудь обдолбалась. Тряхнул её, позвал по имени — и вдруг она вскидывает на меня глаза и приходит в себя. Начинает наезжать: мол, какого чёрта я тут делаю, не подкарауливал ли я её. Я повернулся к мотоциклу, и тут… всё погасло.
Менкхофф шумно выдохнул.
— Крутая история, герр Шмидт. Не каждый день такое услышишь.
— Да, я понимаю — звучит как полный бред. Но клянусь вам — всё было именно так. И фрау Россбах — это Бритта.
Менкхофф поднялся.
— Хорошо, герр Шмидт. Мне жаль, но вам придётся побыть здесь ещё какое-то время. Коллеги оформят заявление по факту нанесения телесных повреждений. Благодарю вас.
Голова у Менкхоффа шла кругом. Направляясь к кабинету начальника, он пытался найти хоть какой-то смысл во всём, что только что услышал.
Ему это не удавалось.
ГЛАВА 52.
Ева как заворожённая смотрела на табличку. Она пыталась ухватить хоть одну мысль, но разум отказывался складывать слова. Она не знала, сколько уже простояла так — уставившись в гроб. Сколько минут, сколько часов.
Она чувствовала: стоит ей снова заглянуть в эти мёртвые глаза — теперь, когда она понимала, чего этот безумец от неё требует, — и рассудок её не выдержит. Просто не выдержит. Нужно было оторваться — и при этом проследить, чтобы взгляд ни в коем случае не скользнул в сторону гроба.
Ева зажмурилась и резко отвернулась. Боль в плече оказалась почти невыносимой — сознание помутилось. Она осела на корточки и грузно приземлилась на ягодицы, отчего новая волна боли прокатилась по всему телу.
Её затрясло в рыданиях. Она кричала от муки — снова и снова, — пока из горла не стал вырываться лишь сиплый хрип. И вдруг в ней вспыхнула мысль — яркая, как молния:
Она сидела на полу. Подбородок опустился на грудь, глаза закрыты. Если она сейчас умрёт — всему этому придёт конец. Невыносимой боли. Ужасу, который уже много дней стал её неотступным спутником. Нескончаемому, чудовищному страху.
Глаза открылись.
Она не умрёт вот так просто — прямо сейчас, прямо здесь, на том месте, где сидит.
Так он написал. И она больше ни на секунду не сомневалась, что он выполнит свою угрозу.
Он. Мануэль.
Та женщина когда-то продала его каким-то растлителям — Ева была в этом уверена. И там, у них, его день за днём истязали, избивали, мучили. Она даже не хотела представлять, что с ним делали.
Она видела, на что способна была та женщина, — а ведь Мануэль был её родным ребёнком. Ева доставала книги, она читала о том, на что способно это человеческое отребье. Так Мануэль, вероятно, и вырос — без любви, без надежды. Только боль, унижение, жестокая, тупая жестокость — снова и снова.
В какой-то момент он, должно быть, лишился рассудка. И лишь ненависть удерживала его на плаву — она одна помогла ему пережить все эти годы.
А теперь он вернулся. Он жаждал мести. И начал со своей сестры — той самой, которая когда-то стояла и смотрела, а потом ещё и сочиняла небылицы, чтобы мать её похвалила. Чтобы у той появился лишний повод его мучить.
Неужели Мануэль больше не способен отличить тех, кто был добр к нему, от тех, кто нет? Или он просто забыл всё, что она когда-то для него сделала?
Так или иначе, теперь настала её очередь. И Ева знала: ждать от него пощады бессмысленно. Он убьёт её точно так же, как убил Инге.
Голова дёрнулась вверх, лицо исказилось от боли. Он убьёт её — а значит, запрёт в гроб и закопает заживо. И всё это — яма, темнота, ожидание — всего лишь прелюдия. Та самая, через которую он провёл и Инге, и ту другую женщину.
Ева вспомнила, каково это было. А теперь ей предстояло лежать в ящике до самой смерти — засыпанной тоннами земли. С мертвецом под собой.
Паника накатила на неё, как гигантская волна, — захлестнула с головой, пронзила электрическим током каждый нерв. Тело задрожало — коротко и яростно. Она ощутила боль в плече — и вынесла её.
Не управляя собственными движениями, Ева поднялась на ноги. До неё донёсся громкий стон. Сначала ей показалось, что звук исходит из гроба, но это стонала она сама.
Она выпрямилась. Собралась. И пошла к пластиковым ящикам. Правая рука болталась вдоль тела, словно пристёгнутый протез, — как будто не имела к ней никакого отношения.
Крышка первого ящика поддалась легко. Ей в лицо ударила волна невообразимого зловония — Ева с криком отшатнулась.
Плечо снова взорвалось рычащей болью.
Медленно, стараясь не дышать носом, она снова наклонилась и заглянула внутрь. Зрелище было омерзительным. Смрад исходил от остатков каких-то древних продуктов в картонных коробках, покрытых разросшейся плесенью. Кроме того, в ящике лежала оранжевая сумка с белым крестом — видимо, аптечка. Она тоже была почти целиком затянута плесенью.
Ева уронила крышку и повернулась ко второму ящику, стоявшему рядом. И поймала себя на том, что бросила взгляд в сторону — на гроб.
Она физически ощущала присутствие мёртвой женщины. Казалось, труп смотрит на неё сквозь стенки гроба.
Во втором ящике всё выглядело так же, как и в первом, — и пахло точно так же. Ева уже хотела с отвращением захлопнуть крышку, когда её взгляд упал на нечто, заставившее её оцепенеть от ужаса.
На полусгнившей картонной коробке лежала хорошо сохранившаяся фотография её мачехи.
ГЛАВА 53.