Арно Штробель – Гроб (страница 55)

Менкхофф сидел вместе с Райтхёфер в кабинете своего начальника.

— Я не знаю, что и думать обо всей этой истории, — произнёс он, переводя взгляд с коллеги на Брозиуса. — Этот человек производит на меня впечатление абсолютно искреннего, но… Возможно, просто существует некая женщина, очень похожая на Еву Россбах.

— Что по-прежнему не снимает вопроса о том, кто ударил его по голове, когда он встретил предполагаемую госпожу Россбах на автобусной остановке, — заметил Брозиус. — И зачем этот некто это сделал.

— Может, эта Бритта — проститутка, и её сутенёру не понравилось, что наш господин Шмидт клеится к ней бесплатно.

— А что, если он прав? — вмешалась Райтхёфер.

Менкхофф бросил на неё непонимающий взгляд.

— В смысле? Что ты имеешь в виду?

— Ну, что это действительно была Ева Россбах, выдававшая себя за Бритту.

На Менкхоффа её слова подействовали так, словно коллега упрямо отстаивала заведомо абсурдную идею.

— Ты думаешь, Ева Россбах ведёт двойную жизнь? Господи, Ютта, ну подумай сама… Ладно, чёрт с ним. Давай проиграем этот вариант.

Он откинулся на спинку стула и начал загибать пальцы.

— Итак, имеем баснословно богатую госпожу Россбах, которая слегка… скажем так, странноватая. Она не устраивает вечеринок, не имеет никакого отношения к кёльнскому бомонду, её не встретишь ни в одном модном заведении — ничего. Можно сказать, она ведёт скучнейшую жизнь. И вот, поскольку жизнь её так скучна, она натягивает рыжий парик, надевает дешёвые шмотки, вульгарно красится и бросается в гущу жизни под именем Бритта? Ах да, при этом она ещё и голос меняет, и говорит совсем не так, как Ева Россбах. Ты в это серьёзно веришь? Прости, но если дело обстоит именно так, я могу смело выбросить своё знание людей на помойку.

Райтхёфер терпеливо выслушала его, не сделав ни единой попытки перебить. Потом посмотрела на него с вопросительным спокойствием.

— Закончил?

— Да, закончил.

— Нет, я не в это верю.

Менкхофф озадаченно обернулся к Брозиусу, который лишь пожал плечами — мол, он тоже не понимает, к чему она клонит.

— Тогда во что же?

— А что, если сама Ева Россбах ничего не знает о Бритте?

Менкхофф поначалу не уловил её мысль, но постепенно до него стало доходить.

— Ты полагаешь, у неё расщепление личности?

— Да, я считаю это возможным. Я не слишком хорошо разбираюсь в этой области, но знаю, что подобное возникает, когда детей жестоко истязают. Своего рода механизм самозащиты.

Телефон Брозиуса зазвонил. Он снял трубку, коротко выслушал, сказал:

— Понял, спасибо, — и положил трубку.

— Словно услышав про наши догадки: доктор Ляйенберг пришёл в себя. Он в состоянии говорить.

Менкхофф вскочил на ноги.

— Ну наконец-то хоть одна хорошая новость. Поехали.

 

На дорогу от Вальтер-Паули-Ринг до университетской клиники на Керпенерштрассе с включённой мигалкой ушло неполных пятнадцать минут. Ещё через десять минут они вошли в палату реанимационного отделения.

Ляйенберг был подключён к нескольким капельницам. Его голова, подобно чалме, была обмотана толстым слоем бинтов. Кожа лица казалась такой же белой, как простыня, — тонкая, почти прозрачная.

Менкхофф и Райтхёфер подошли к кровати. Менкхофф скользнул взглядом по приборам и мониторам.

— Выглядит устрашающе. Как вы себя чувствуете?

Голос Ляйенберга прозвучал на удивление твёрдо:

— Похоже, знакомство с Евой Россбах не слишком полезно для моего здоровья. Мне сказали, что её якобы похитили. Я в это не верю.

— Что вы имеете в виду? — спросил Менкхофф, хотя в тот же миг уже предчувствовал, что именно скажет психиатр.

— Я почти уверен, что обнаружил у госпожи Россбах явные признаки ДРИ. Точнее сказать — испытал их на собственной шкуре.

— Признаки чего?

— Диссоциативного расстройства идентичности. В теле госпожи Россбах существуют как минимум две личности. Одна из этих двух личностей и ударила меня. И я уверен, что это была не Ева.

— Что? Она вас… и что значит — это была не Ева Россбах, которая вас ударила? Она — и одновременно не она?

— Я понимаю, это сложно осмыслить, но в теле госпожи Россбах сосуществуют по меньшей мере две совершенно разные личности. Это как если бы два абсолютно непохожих друг на друга человека делили одно тело.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Этот феномен встречается довольно редко и возникает лишь в тех случаях, когда в раннем детстве имело место массированное физическое или сексуальное насилие — или и то, и другое. Это последний рубеж самозащиты. Душа таких детей ранена настолько глубоко, что они погибли бы, не произойди этого расщепления.

С момента расщепления вторая личность берёт на себя управление всякий раз, когда возникают определённые ключевые ситуации. Например, если в случае сексуального насилия появляются первые признаки надвигающегося изнасилования — первичная личность, так называемый хост, мгновенно отступает. А другая, личность-жертва, выходит на первый план, принимает управление на себя. Она перенесёт всё, что произойдёт, а хост ничего об этом не узнает. Когда всё заканчивается, личность-жертва вновь отступает, хост внезапно возвращается — и понятия не имеет, что случилось за это время.

— Эти две личности знают друг о друге? — спросила Райтхёфер.

— По-разному. Иногда они знакомы между собой, иногда лишь одна личность знает о существовании другой, а бывает и так, что обе не подозревают друг о друге.

— Всё это звучит крайне необычно, — сказал Менкхофф. — Вот что мне хотелось бы понять: откуда вы знаете, что вас ударила именно другая… личность внутри Евы Россбах?

— Было несколько недвусмысленных признаков, но самый главный вот какой: я при всём желании не могу вообразить, чтобы та Ева Россбах, которую я узнал, сказала мне — цитирую: «Пошёл в задницу, мозгоправ хренов».

— Она так сказала? Вы правы, я тоже не могу себе этого представить. Но что именно произошло сегодня днём в вашем кабинете?

Ляйенберг изменил положение тела и болезненно поморщился.

— Ева пришла ко мне на приём, потому что хотела поговорить о своём брате.

В этот момент дверь отворилась. В палату вошёл врач в сопровождении медсестры в мятно-зелёной форме. Увидев Менкхоффа и Райтхёфер, он замер.

— Добрый вечер. Могу я поинтересоваться, кто вы…

— Бернд Менкхофф, уголовная полиция Кёльна. Это моя коллега Ютта Райтхёфер. У нас есть несколько вопросов к господину Ляйенбергу.

Врач прошёл к изножью кровати и поднял взгляд на два монитора над изголовьем, по экранам которых бежали мерцающие линии.

— Будьте добры, покороче. У доктора Ляйенберга тяжёлая травма черепа.

— Разумеется, доктор.

Менкхофф выжидал, наблюдая, как врач манипулирует с капельницами и делает пометки на листке, закреплённом в планшете. Закончив, врач бросил взгляд в сторону Райтхёфер.

— Прошу вас, продолжайте.

Однако Райтхёфер покачала головой.

— Спасибо, мы подождём.

Вскоре врач и медсестра покинули палату. Ляйенберг заговорил вновь, без всякого понуждения.

— Убеждённость Евы в том, что её брат жив, не слишком меня удивила. Это вполне в её характере — не желать отпускать одного из немногих людей, которых она любила.

Такие люди, как Ева, нередко выстраивают собственную параллельную реальность, в которой жизнь прекраснее, а всё дурное, через что они прошли, попросту не существует. Если они занимаются этим достаточно долго, границы двух миров начинают размываться. И они уже не способны чётко различить, что есть реальность, а что — лишь мечта.

Он сделал паузу и продолжил.

— Итак, Ева рассказала мне о своём брате и о том, каким ужасным было его детство. У меня сразу возникло подозрение, что сама Ева могла быть жертвой жесточайшего насилия, однако она категорически это отрицала.