Арно Штробель – Гроб (страница 51)
Плача. Дрожа — уже не от холода, а от боли. Давясь рвотой — и наконец согнувшись в спазме, после чего осталась без воздуха, на грани обморока.
Она уже не понимала, где находится, но… она стояла.
Время потекло мимо неё — ровный, холодный поток, на берегу которого она сидела. Она не имела к нему никакого отношения, она была вне времени. Её мысли превратились в двумерные картинки, парящие в пустом, тёмном, безвоздушном пространстве без гравитации, медленно вращающиеся вокруг обеих осей — то лицевой стороной, то чёрной изнанкой.
Ева не чувствовала ничего. Ни боли, ни холода. Ничего.
Потом одно колено вдруг подломилось, нога подогнулась, и она едва не рухнула во второй раз, но в самый последний миг успела перенести вес на другую ногу и устоять.
Гроб по-прежнему был за спиной, а в гробу лежало послание для неё. Медленно она развернулась, стараясь не замечать адской боли.
Она стояла ещё слишком далеко, чтобы что-то увидеть, — нужно было подойти ближе. Первый осторожный шаг — и ей показалось, будто все конечности привязаны резиновыми жгутами к стене за спиной. Изо всех сил она рванулась вперёд и сделала один шаг, затем второй.
Теперь она была достаточно близко, чтобы заглянуть внутрь. Мёртвую женщину пока не было видно — к счастью. Ещё шаг, обнаживший больше содержимого, — и она увидела обнажённую ногу. Серую. Страшную.
Она знала, что её ждёт, и всё равно двинуться хотя бы на сантиметр ближе было почти невозможно. Ева боялась — и не могла отвести взгляд от обнажённой мёртвой плоти. Но выбора не было: она должна была встретиться с этим зрелищем, должна была прочесть послание.
Последний, широкий шаг — и она оказалась у самого края гроба.
Заглянула внутрь. И снова услышала собственный стон.
Она не хотела смотреть мертвеце в лицо — и не могла иначе. Краем глаза заметила табличку, лежащую на груди покойной, но прочитать надпись пока не удавалось. Словно магнитом, взгляд притянуло к белому лицу, усеянному тёмными пятнами. Её глаза прикипели к синевато-чёрным губам, превратившимся в две тонкие линии, к…
Губы.
Ева не задержала дыхание — она просто перестала дышать. Она видела губы. И глаза.
Раньше они были заклеены. Кто-то снял скотч.
Удушье стало невыносимым, и Ева с хриплым рывком втянула воздух.
Её взгляд осознанно переместился на скулы — такие острые, словно в любой момент готовые прорвать тонкую кожу, натянутую поверх них.
Потом — к глазам. Никакого скотча. Они были ужасны, эти полуоткрытые глаза, под веками которых угадывались зрачки — чудовищно тусклые, устремившие свой мёртвый взгляд в потолок.
Наконец Ева нашла в себе силы оторваться — отметить белую, обтянутую шёлком подушку — и перевести взгляд на табличку.
Но прежде чем прочесть текст, она увидела, что под табличкой, на животе женщины, лежит рулон серого тканевого скотча.
Затем её взгляд упал на табличку. Почерк был явно другим, не таким, как в прежних посланиях. Едва разборчивым — и всё же…
ГЛАВА 50.
Менкхофф попытался прислушаться к себе.
— Что вы об этом думаете, фрау Пфайффер? — спросил он. — Считаете ли вы возможным, что брат фрау Россбах ещё жив?
Она посмотрела на него открыто.
— Я не знаю, правда. Это совсем другой мир. Я выросла в очень благополучной семье, понимаете, насилия у нас никогда не было. Ни отец, ни мать ни разу не подняли руку ни на мою сестру, ни на меня. Я знаю, что такие ужасные вещи случаются, но мне всё это очень трудно представить. Тем более когда речь идёт о такой семье, как Россбахи, и вдобавок — о моей подруге.
Она помолчала мгновение.
— Ева, конечно, непростой человек, но она честна. И если она говорит, что Мануэль жив, — это не просто голословное утверждение. Значит, она действительно в этом убеждена. А кто, если не она, мог бы лучше всех догадываться о том, что тогда произошло?
— Мне на ум приходит кое-кто другой, но она мертва, — горько произнёс Менкхофф. — Как вы считаете, пугает ли Еву мысль о том, что её брат действительно может быть жив?
— Да. Может, и не всегда, но с тех пор, как её сестру… её сводную сестру так чудовищно убили — определённо да.
— Мы знаем, что… — Райтхёфер не успела договорить: её прервал дверной звонок.
Вибке Пфайффер вышла в прихожую и вскоре вернулась в гостиную в сопровождении Йорга Вибкинга.
— О, господин Вибкинг, а мы слышали, вас уже числили пропавшим, — приветствовал его Менкхофф.
— Да, Вибке только что сказала мне, что меня искали, — ответил тот и сел на место, где до этого сидела Вибке Пфайффер.
— И где же вы были?
— Да нигде, собственно. Просто катался на машине.
Прозвучало это так, словно обсуждать подробности ему не хотелось, что Менкхоффа, впрочем, мало волновало.
— И для этого был какой-то особый повод?
Вибкинг повернулся к Вибке Пфайффер, которая устроилась рядом с ним.
— Найдётся у тебя пиво?
— Да, конечно.
Она снова поднялась и ушла на кухню.
— Повод? Нет, ничего особенного. Иногда это просто необходимо — проветрить голову.
— Понимаю, — кивнул Менкхофф. — Завидная привилегия. Далеко не каждый может вот так запросто покинуть рабочее место, никого не предупредив, когда ему вздумается. Ваш отец, по крайней мере, придерживается несколько более консервативных взглядов на этот счёт.
— Мой отец, — в голосе Вибкинга прозвучало нескрываемое презрение. — Мне плевать, что мой отец думает о чём бы то ни было. И уж тем более — что он думает обо мне.
— Может быть, ваш отец и послужил причиной этой прогулки, господин Вибкинг? — спросила Райтхёфер в тот момент, когда Вибке Пфайффер вернулась с бутылкой пива и стаканом.
Вибкинг раздражённо закатил глаза.
— Мой отец сегодня разослал всем сотрудникам официальное письмо о том, что с сегодняшнего дня назначает доктора Гвидо Лёффлера своим заместителем — для подготовки к должности будущего генерального директора. Как вы считаете, это достаточный повод, чтобы просто сесть в машину и покататься по округе? Особенно когда ты сам до последнего не терял надежды, что родной отец, может быть, всё-таки рассмотрит твою кандидатуру на этот пост?
Он проигнорировал стакан и приложился прямо к горлышку бутылки.
— Ева Россбах пропала, — сказал Менкхофф без всякого перехода, пристально наблюдая за реакцией Вибкинга.
Тот отставил бутылку.