Арно Штробель – Гроб (страница 13)

Значит, всё действительно было лишь сном. Хорошо, что она додумалась до этой идеи с тканью — теперь она это знает. Руки и ноги всё ещё болят непонятно почему, но тест с лоскутом доказал: гроб — это сон. Просто страшный, ужасный сон.

Ева прислушалась к себе, пытаясь понять — облегчение она чувствует или тревогу. Посмотрела на свои руки. Костяшки пальцев сильно покраснели, на тыльной стороне одной ладони проступал синяк. Как такое возможно? Но сейчас она не хотела об этом думать. Она не сошла с ума — нет. Просто видит очень реалистичные сны.

Она встала и пошла на кухню — за холодным компрессом. Открыла дверцу холодильника и едва успела поймать бутылку молока, которая вываливалась наружу.

— Ах!

Короткий выдох вызвал острую боль в губе. Необъяснимую. Ева поставила бутылку обратно и осторожно коснулась пальцами губ. Верхняя губа ощущалась странно — бугристая, неровная, чужая. И прикосновение причиняло боль.

Она захлопнула дверцу и быстро пошла в ванную.

Посмотрела в зеркало.

И вскрикнула — потрясённо, коротко, словно от удара под дых.

Она стояла перед зеркалом, не двигаясь, пока наконец не смогла поднять руку и провести кончиками пальцев по сильно опухшей, покрытой запёкшейся кровью верхней губе.

Рука в гробу рванула ткань — и отлетела назад, ударив по губам. Она помнила боль. Помнила вкус крови. Медный, острый, настоящий.

Можно ли во сне чувствовать боль? Ощущать вкус? Покрасневшие, пульсирующие руки и ноги — ещё можно объяснить: она билась. Но разбитая губа? От удара, который она помнит в мельчайших деталях?

Кончики пальцев всё ещё скользили по губе — снова и снова, словно проверяя реальность увиденного. Она заметила, что пальцы дрожат, и опустила руку.

Что с ней происходит? Неужели она действительно медленно сходит с ума? Что-то, что, возможно, тлело в ней всю жизнь, теперь вырвалось наружу?

Страх накрыл её резко и полностью. Ноги подогнулись — она едва успела опуститься на край ванны.

У неё была травма. Здесь и сейчас. Нанесённая самой себе в якобы кошмаре, в запертом гробу. Значит, всё-таки не сон? Но тогда — где лоскут? Он должен был там оказаться. Или…

Боже. Эта мысль была хуже всего остального: а вдруг она сейчас спит? Вдруг гроб — это реальность, она потеряла сознание и теперь видит сон, будто находится дома, в ванной, на свободе — пока её тело на самом деле лежит в том гробу, заживо погребённое, и умирает?

Мысли закрутились в бешеном вихре. Всё выглядело ложным, ничто не имело смысла, и казалось, нет выхода из этого заколдованного круга.

Или есть?

Ева поднялась — сначала неуверенно, готовясь к тому, что ноги не выдержат. Она стояла шатко, но лучше, чем ожидала.

Доковыляла до гостиной. Взяла телефон. Нажала кнопку быстрого набора.

После нескольких гудков ответила Вибке.

Ева глубоко вдохнула.

— Вибке, я хочу… я… Можешь записать меня на приём к твоему другу? Пожалуйста. Как можно скорее.

Она быстро попрощалась и положила трубку.

 

ГЛАВА 14.

 

Он лежал на кровати — неподвижно, устремив невидящий взгляд в потолок.

Мысли его были дисгармоничной симфонией из ярости и ненависти. Диафильм причудливых образов, в котором главным мотивом служили невыразимые мучения — короткие и ослепительные, словно выхваченные вспышками прожекторов из свинцовой черноты, чтобы в следующее мгновение снова погрузиться в ничто и уступить место новому кошмару.

Из едва приоткрытых губ вырывались звуки, которые ни один слушатель не распознал бы как слова. Смысл их открывался только ему — предвестники нового порождения бездонной ненависти.

Не происходило того, что должно было произойти. Никто не делал того, что должен был делать.

Они не поняли. Никто не понял.

Он яростно ударил кулаками по матрасу — так сильно, что тело подпрыгнуло.

Они вообще ничего не поняли. Как же все они глупы. Без мозгов, без разума. А что нужно делать, если какая-то маленькая дрянь упорно отказывается понимать? Нужно заставить это глупое, испорченное создание почувствовать очищающую боль.

Не эти жалкие болячки — нет. Боль, настолько чистую и ясную, что она освобождает разум от всего лишнего и грязного. Настоящую боль, длительную, источник которой находится не только в теле, но и в голове.

Его рот искривился в том, что он сам воспринял как смех.

Никто не знал о его существовании. Никто — кроме неё. Но ей это не помогало: он был умнее и сильнее. Она ничего не могла сделать — лишь беспомощно наблюдать, как он воплощает свой план.

Он горел желанием наконец открыться. Показать всем, кто он на самом деле. Но пока рано — нужно сначала подготовить почву. А это оказалось куда большѐй работой, чем он рассчитывал. Потому что они такие тупые.

Но он не сдастся. Он только начал.

Эти идиоты смотрят на него — и всё равно не видят. Но недолго им осталось. Скоро поймут. Очень скоро.

Он закрыл глаза.

 

ГЛАВА 15.

 

Пообедали они в маленькой пиццерии на Марцелленштрассе — в нескольких кварталах от квартиры Менкхоффа у Урсулаклостера. Хозяин знал следователя в лицо: тот не раз просиживал здесь за тарелкой пасты, предаваясь неспешным размышлениям.

Теперь Райтхёфер припарковала «Пассат» почти на том же месте заводской стоянки, что и утром. На этот раз вахтёр лишь молча протянул им посетительские пропуска через щель в стекле.

— На этот раз мы хотели бы поговорить с господином Йоргом Вибкингом, — сообщил Менкхофф, когда охранник уже потянулся к телефону. Тот пожал плечами, провёл указательным пальцем сверху вниз по листу со списком, нашёл нужный номер и позвонил. После короткого разговора он сообщил, что кабинет Йорга Вибкинга находится примерно на полпути к кабинету его отца и что они легко найдут дорогу сами.

— Быстро вы, — приветствовал их инженер, когда секретарша доложила о визитёрах и они переступили порог.

Кабинет был чуть меньше отцовского и обставлен куда современнее. Здесь царил чёрный цвет. Массивная столешница покоилась на хромированных опорах — так же, как и два кожаных кресла перед ней, выглядевших весьма удобными. Стол был почти пуст: широкий монитор да несколько письменных принадлежностей — словно хозяин только что отбыл в отпуск. Высокое кресло за столом с бархатистой на вид кожей дышало дорогой солидностью.

На стене позади господствовала огромная картина — чёрная точка размером с футбольный мяч на синем фоне, и ничего более. Каким же вкусом к искусству нужно обладать, чтобы считать это красивым? — в который раз подумал Менкхофф.

Справа от стола у стены выстроились ещё три кожаных кресла без подлокотников. Йорг Вибкинг жестом пригласил гостей садиться, дождался, пока они устроятся, и опустился напротив.

— Да, вы предупреждали, что захотите поговорить ещё раз, но, признаться, я не ожидал вас так скоро. — Он бросил взгляд на часы. — К сожалению, через двадцать минут у меня важная встреча, и мне ещё нужно…

— Мы ненадолго, господин Вибкинг, — перебил его Менкхофф. — Всего несколько вопросов. На данный момент. Начнём с того, когда вы последний раз видели Инге Глёкнер. Вы сказали — какое-то время назад. Когда именно?

Вибкинг поджал губы.

— Думаю, примерно три недели назад.

— Или, может быть, позапрошлую неделю? — тихо уточнила Райтхёфер.

— Позапрошлую неделю… да, точно, вы правы. — Он секунду помолчал. — Когда понимаешь, что та встреча была последней, и что она теперь… ужасная история.

— Да, мы тоже так считаем. По какому поводу вы с ней виделись?

— По поводу? Да просто так. Мы были знакомы, иногда встречались — как это обычно бывает между людьми, которые знают друг друга давно. Я случайно оказался рядом, заглянул поздороваться. Выпили по бокалу, немного поболтали — и всё.

Менкхофф демонстративно переглянулся с Райтхёфер — так, чтобы Вибкинг это заметил, — и снова повернулся к инженеру.

— То есть сугубо личное знакомство?

— Да. Господи, я знаю Инге почти столько же, сколько Еву. После её свадьбы мы виделись нечасто, но всё же. Иногда я заходил в её бутик — что-нибудь купить.

— Каковы ваши отношения с Евой Россбах?

— Ева… формально она моя начальница, хотя фирмой по-настоящему управляет отец. И она мне нравится.

— Она знает о вашем… знакомстве с Инге Глёкнер?