Арно Штробель – Глубокий шрам (страница 45)
Жена Пассека, похоже, уже отчасти совладала с собой, но в голосе её по-прежнему угадывалась неуверенность. Макс ощутил нечто вроде удовлетворения от того, что и эта женщина способна нервничать. По какой бы то ни было причине.
— Можно и так сказать. К тому же вы напрасно проделали путь: мой муж здесь больше не живёт.
— Нам это известно. Но позвольте всё же зайти на минуту?
Фон Браунсхаузен провела ладонями по бёдрам, словно разглаживая брюки. Она нервничала.
— Сейчас это не слишком удобно.
— Но это важно.
Он видел, насколько ей не по себе, однако хозяйка, похоже, уже поняла: от этих полицейских так просто не отделаться. Наконец она с заметной неохотой кивнула.
— Что ж, проходите. — Она нехотя посторонилась. — У меня, знаете ли, гостья. Близкая подруга.
У близкой подруги было хорошенькое кукольное личико, и ей было от силы тридцать. Она скорее полулежала на диване, чем сидела, и испуганно встрепенулась, когда Макс и Бёмер вошли в комнату следом за хозяйкой. Блузка её выбилась из-за пояса юбки и была наполовину расстёгнута.
Жена Пассека указала на диван.
— Это Верена Ролингер, моя близкая подруга. — И, обернувшись к гостье, прибавила: — Господа из полиции. По поводу моего мужа.
— Вы знаете Харри Пассека? — спросил Бёмер, остановившись перед ней.
— Я… нет. То есть не лично.
Макс перевёл взгляд на Беате фон Браунсхаузен.
— Странно. Вы ведь, кажется, говорили, что вы с ней близкие подруги.
— И что с того? При чём здесь мой муж? — К ней явно возвращалась прежняя уверенность.
— Ни при чём. Просто необычно, когда близкая подруга не знает вашего супруга.
— Что же настолько важное, раз вам непременно понадобилось обсудить это немедленно?
— Мы разыскиваем вашего мужа, — ответил Бёмер и только теперь оторвал взгляд от Верены Ролингер. — Появились новые обстоятельства, которые делают его серьёзным подозреваемым в убийстве.
— Значит, я вовремя сделала выводы. И всё же я по-прежнему не понимаю, зачем вы пришли ко мне, если уже знаете, что он здесь не живёт.
— Мы были в отеле, где он остановился, но некоторое время назад он оттуда ушёл. Быть может, у вас есть предположения, где его искать?
Она издала звук, который при желании можно было принять за короткий циничный смешок.
— Где он шатается, меня не интересовало ещё тогда, когда он жил здесь. И уж тем более не интересует теперь, когда я его выставила. Могу ли я быть вам ещё чем-нибудь полезна?
— Да. Подтвердите ещё раз: вы уверены, что в тот вечер, когда убили Дагмар Мартини, ваш муж находился здесь, дома. Подумайте как следует. Быть может, в прошлый раз вы перепутали день.
Она нахмурилась.
— Когда это было, напомните?
— В среду вечером.
Она покачала головой.
— Нет, я не ошиблась. Он был здесь. Будь иначе, я бы вам сообщила. Скажу прямо: обеспечивать ему алиби мне и в голову не пришло бы. Надеюсь, это ясно. А вот что он делал после полуночи — этого я действительно не знаю.
— Ну? — спросил Бёмер, когда они снова сели в машину.
— Что «ну»?
— Она лесбиянка или нет?
Макс усмехнулся.
— Процитирую одного коллегу: если нечто выглядит как апельсин, пахнет как апельсин и на вкус как апельсин, разумно исходить из того, что перед тобой апельсин.
ГЛАВА 39
— Позвони этому редактору, Ланцу. Может, подскажет, куда подевался его журналист.
Бёмер притормозил у закусочной, где, по его словам, готовили лучшие жареные колбаски в Дюссельдорфе.
— Тебе что взять?
Ответить Макс не успел — зазвонил мобильный. Доктор Райнхардт.
— Что, позвольте узнать, творится с телефоном вашего коллеги? — спросил он, едва Макс отозвался, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — У меня для вас кое-что любопытное, потому и звоню сразу.
— Слушаю.
— Первоначальное впечатление подтвердилось. Раны наносились женщине на протяжении примерно шести–десяти месяцев. Поначалу довольно безобидные: мелкие порезы, уколы. Но с каждой неделей всё серьёзнее. Она страдала. Долго. И ещё одна деталь: как и у Дагмар Мартини, крови в теле почти не осталось.
— О… — вырвалось у Макса, уже выстраивавшего в голове цепочку выводов.
— Однако по-настоящему любопытны отчленённые конечности. Здесь есть разрыв во времени. Первыми ампутировали кисти — сразу после смерти, то есть полторы-две недели назад. Остальное, включая голову, отделили совсем недавно. Полагаю, вчера. Моё мнение: он разделал её на удобные для переноски части непосредственно перед тем, как вывезти в лес. А зачем срезал кисти раньше — знает, пожалуй, он один.
— По всей видимости, — отозвался Макс.
— Пока всё. Отчёт, как обычно, в ближайшее время. Приятного вечера.
Макс уже опускал телефон, когда Райнхардт добавил:
— Ах да. Передайте напарнику: пусть включает мобильный, если рассчитывает получать сведения вовремя. А то, знаете, чувствуешь себя слегка одураченным.
— Передам. Спасибо.
Макс повесил трубку и пересказал услышанное Бёмеру. Пока тот переваривал новости, добавил:
— Отсюда следуют как минимум два важных вывода.
Бёмер наморщил лоб.
— И какие же?
— Во-первых, наша изящная теория о том, как тело вынесли из квартиры Мартини, только что рассыпалась. Если её расчленили лишь вчера, мы снова упираемся в прежний вопрос — в том числе и применительно к Пассеку: каким образом кому-то удалось вытащить труп из квартиры? И отсюда — следующий: был ли там вообще труп?
— Ага. — Бёмер скривился. — А по-моему, вынести его оттуда было вполне реально. Но оставим. Что за второй вывод?
Макс не сдержал усмешки.
— Касательно отпечатков Мириам Винкель в спальне. И если я прав — а я почти уверен, что прав, — вопрос о том, как преступник вынес тело, отпадает сам собой.
По лицу Бёмера было видно: не понимает ни слова. Но Макс знал — сейчас поймёт, — и ему доставляло удовольствие вести напарника за собой.
— У нас есть кровь, несколько волос и уйма отпечатков в одной-единственной комнате, из которой, как мы выяснили, вынести тело было бы чертовски непросто. А с другой стороны — труп. Без крови. И без кистей. Ну?