Арно Штробель – Деревня (страница 42)

Когда он бесстрастно, точно хирург, приступающий к рутинной операции, начал своё действо, я решил, что вот-вот потеряю сознание.

Каждое его слово врезалось в память. Выжигалось в душе, оставив незаживающие рубцы:

— Ныне ты будешь предан боли. Ты изведаешь муку, какой не доводилось терпеть ни одному смертному. Ты станешь молить о гибели, но ты рождён для страдания. Оно будет долгим. Утешься лишь тем, что в конце тебя ждёт милосердие смерти.

Он велел перенести обездвиженного мужчину к алтарю и уложить на камень.

Я видел его глаза. Он понимал, что́ сейчас произойдёт. Обезумевший от ужаса и не способный пошевелить даже пальцем. Ему ввели какое-то зелье — яд, полностью сковавший тело, но пощадивший дыхание.

Господи, рука отказывается слушаться. И всё же я обязан продолжить.

Рядом с алтарём стоял невысокий столик. Деревянный молоток. Клещи-гвоздодёр. Нож с длинным лезвием. И ещё один предмет, который я сперва принял за маленький ледоруб. Нет — это была отвёртка, заточенная на конце до игольной остроты.

Хотя к этому моменту Бастиан уже погрузился в странную, почти уютную отстранённость, рука, державшая лист, вдруг затряслась так, что строчки расплылись перед глазами.

Отвёртка. Заточенная до острия.

Сидеть он больше не мог. Отшвырнул лист, вскочил и заметался по комнате — из угла в угол, мотая головой механически, бессмысленно, словно пытаясь стряхнуть наваждение.

Откуда? Откуда он знает эту отвёртку? Что с ним, чёрт возьми, происходит?

Сколько продолжалось бесцельное кружение — минуту, десять, полчаса, — он не помнил. Как не помнил и собственных мыслей. В какой-то миг ноги подломились, он рухнул обратно в кресло и поднял лист негнущимися пальцами.

Он начал с клещей.

Произнёс что-то о священной боли, которую жертва примет во искупление людских грехов, и сомкнул губки на мизинце ноги.

Боже.

Раздавил. Потом следующий палец. И следующий.

Господи, дай мне сил.

Капилляры в глазах несчастного полопались, белки залило красным. А дьявол невозмутимо продолжал — палец за пальцем. Покончив с одной ступнёй, принялся за другую. Земля поплыла у меня под ногами.

Двое мужчин по бокам подхватили моё тело, не дав ему упасть. Забытьё длилось считаные мгновения: когда сознание вернулось, он уже орудовал над первой рукой.

Желудок выворачивает наизнанку. Ручка скользит в мокрых пальцах. Знаю одно: если остановлюсь сейчас — больше не заставлю себя никогда.

Надеюсь лишь, что тот, кто прочтёт эти строки, простит мне молчание о том, что́ тварь ещё проделала с жертвой, когда все пальцы на руках тоже превратились в кровавое месиво.

В какой-то момент окровавленные клещи легли на столик. Жив ли ещё тот человек, я не знал. Утешаю себя мыслью, что боль помрачила его разум и сознание покинуло тело раньше, чем жизнь.

Наконец чудовище схватило отвёртку. Невнятное бормотание, остриё прижато к груди прямо над сердцем — и один чудовищный удар молотка вогнал сталь глубоко в грудную клетку. Наверняка пронзил сердце.

Когда он запрокинул голову мертвеца и поднёс нож к горлу, меня наконец поглотила милосердная тьма.

https://nnmclub.to

 

ГЛАВА 34.

 

Бастиан положил лист поверх записной книжки и замер, глядя в никуда. Странное, но приносившее облегчение безразличие, окутывавшее его во время чтения, исподволь рассеялось. На смену подступили отчаяние и тревога — навалились разом, как боль после наркоза.

Что-то подсказывало: для его положения эти чувства естественны. И всё же он тосковал по утраченному покою. Мысли не отпускали.

Отвёртка из записей — та самая. Та, что он видел. Или думал, что видел.

После прочитанного он и сам уже не мог поверить, будто кто-то в самом деле пытался ночью проникнуть к нему с этим инструментом. С какой стати злоумышленник стал бы пользоваться отвёрткой, которой четверть века назад жестоко лишили жизни по меньшей мере одного человека?

И всё-таки — откуда тогда ему, Бастиану Таннеру, знать, как выглядело орудие убийства? Он по-прежнему отчётливо видел его: сначала на полу у порога, потом в ящике прикроватной тумбочки. Даже если всё это было наваждением…

Скрип входной двери оборвал его мысли. Мия вернулась.

Взгляд упал на вырванный лист. Бастиан подхватил его и поднялся.

Он помнил: ещё несколько минут назад ему было решительно всё равно, обнаружит ли Мия, что он рылся в её тумбочке. Это, по крайней мере, не изменилось. Если строки написаны отцом — а многое говорило именно об этом, — он вправе прочесть каждую страницу. Хотя бы ради того, чтобы понять, каким ветром его самого занесло в эту богом проклятую деревню.

Из прихожей донеслись голоса; в одном он узнал доктора Дрееса. Бастиан подошёл к шкафу и затолкал записную книжку обратно в щель между задней стенкой и стеной. Мия отдала её по доброй воле — это правда. Но кто знает, что творится у неё в голове. И главное — как она поведёт себя, когда он предъявит вырванную страницу. Пусть лучше книжка побудет там, где её не так просто найти.

Мия и доктор Дреес стояли у стола в гостиной. Негромкий разговор смолк, едва Бастиан появился на пороге. Он протянул Мие лист — без предисловий, без паузы.

— Есть ещё страницы из тех, что якобы сожжены дотла?

Мия опустила глаза на бумагу. Между бровями залегла складка.

— Вы были в моей спальне?

— Был. И вы мне солгали.

— Это не даёт вам права обшаривать мой дом. Копаться в моих вещах. — Голос её стал жёстче. — По-моему, это верх бесцеремонности. Особенно после всего, что я для вас сделала.

— Я тоже должен сказать… — начал Дреес, но Бастиан оборвал его, не оборачиваясь:

— Мне плевать, что вы оба об этом думаете. Вы утаиваете от меня эти страницы — вот что меня бесит. Записи, скорее всего, принадлежат моему отцу. Если так — в них последние недели его жизни. Поэтому спрашиваю ещё раз: страницы есть?

— Нет. — Ни паузы, ни тени сомнения.

— Тогда почему вы сохранили именно эту?

— Потому что на ней нет имён.

Что ж. Она сама призналась: остальные вырваны и уничтожены.

— Значит, и эту вырывать не было нужды.

— Было. — Мия сглотнула. — Описания показались мне чудовищными.

Бастиан в два шага оказался у стола и припечатал лист к столешнице ладонью.

— Потому-то вы и хранили его в тумбочке. Раз уж он такой чудовищный.

— Нет. Потому что думала — туда никто не полезет.

Бастиан медленно покачал головой.

— Послушайте меня. Я застрял в этой чёртовой деревне. Не знаю, что с моими друзьями. Не знаю, живы ли они. Не знаю, когда этим психопатам вздумается снова на меня наброситься. На кону три жизни. А вы знаете куда больше, чем говорите, — скрываете то, что может оказаться для меня жизненно важным, и при этом твердите, будто хотите помочь. Так вот — от этого меня воротит.

Последние слова он почти выкрикнул.

— Довольно! — Дреес шагнул вперёд, и голос его тоже зазвенел. — Вы чудовищно неблагодарны. Не будь Мии, вас, возможно, давно бы уже не было в живых. Она — и я, между прочим, тоже — терпели ваши фантазии, хотя историей со Стефаном вы ранили её до глубины души. Она не выставила вас за дверь, хотя из-за вас у неё серьёзные неприятности.

— Вот как, — бросил Бастиан. Собственный голос показался ему чужим — сухим, колючим.

— Именно. Мы только что от Франциски. Кое-кто убеждён: её помощь вам вредит всей деревне.

— Вредит деревне? — Он невесело усмехнулся. — Не смешите. Я не рвусь оставаться в этом проклятом месте. И Анна тоже. Это ваша деревня вредит мне — вот как обстоят дела. А что касается Сафи…

Он осёкся. Два глубоких вдоха. Выдох. Голос упал до полушёпота:

— Я знаю, что он мёртв. Я, чёрт возьми, собственными глазами видел, как он лежал на земле с раскроенным черепом. И вы это знаете — стояли рядом и сами констатировали смерть. Не надо убеждать меня, что это было наваждение.

— Что ж. Этого следовало ожидать. — Голос Дрееса вновь обрёл ровную, обволакивающую интонацию профессионала. — Вы проецируете собственную неуверенность и отчаяние на меня. В этом нет ничего необычного, но вам это не поможет. Куда полезнее задаться вопросом: откуда берутся подобные образы? Моё предложение поговорить в силе.

— Да пошли вы.