Арно Штробель – Деревня (страница 41)

— Что вы делаете на улице? — спросил он, быстро совладав с удивлением, и улыбнулся Мие.

— Идём к Франциске. Нужно кое-что обсудить.

— Я с вами.

Он шагнул было вперёд, но Мия удержала его:

— Нет. Прошу вас. В вашем присутствии она не станет разговаривать. Чужие выбивают её из колеи.

— Понятно, — кивнул Бастиан.

Он не понял ровным счётом ничего. И это его нисколько не заботило. До чего славно, когда большинство вещей попросту не трогает.

— Где вы, собственно, пропадали? — поинтересовался Дреес.

— В амбаре.

Их лица изменились мгновенно. Одного короткого взгляда друг на друга оказалось достаточно.

— В амбаре? — Мия понизила голос почти до шёпота. — Вас кто-нибудь видел?

Бастиан пожал плечами.

— Вроде бы нет.

— Это было крайне неразумно. И опасно.

— И что же? — подался вперёд Дреес. — Нашли хоть что-нибудь? След вашего друга? Подруги?

— Ничего. Пара старых стульев.

Ложь далась без усилия — по сути, он и не лгал. Отведи он их туда прямо сейчас, на полу вокруг того стола не обнаружилось бы ничего, кроме грязи и пыли.

— Держите. — Мия протянула ключ. — Скоро стемнеет. Не бродите снаружи — ступайте в дом.

— Ладно. — Он принял ключ. — Можно перекусить?

— Разумеется. Только у меня негусто.

— Что-нибудь да найдётся.

Они снова переглянулись — многозначительно, почти заговорщицки.

Удивляйтесь, — подумал Бастиан. — Голова работает как часы. Я вижу всё насквозь.

— Нас не будет долго, — бросила Мия уже на ходу.

Да хоть до утра.

Он зашагал к дому, прошёл на кухню и распахнул холодильник. Почти пуст. Стенки и полки выглядели так, словно их не протирали целую вечность.

Два пакета молока, наполовину опустевшая бутылка воды, запаянные в пластик колбаса и сыр да одинокий кусок масла — вот и всё нехитрое содержимое.

Как можно так жить? — мелькнуло в голове, но тут же угасло. Какая разница.

В навесном шкафчике обнаружилась корзинка с нарезанным хлебом. Края ломтей подсохли и начали каменеть.

Масло он проигнорировал, соорудил бутерброд с сыром и колбасой. Хлеб оказался суховат, но первый кусок Бастиан жевал с таким блаженством, что невольно замычал.

Стакана под рукой не нашлось. Он глотнул молока прямо из пакета, перевёл дух — и приложился снова.

С бутербродом в руке двинулся вдоль столешницы, заглядывая в ящики и шкафчики. Аскетизм Мииного быта поражал и на этот раз.

Несколько чашек и тарелок в одном шкафу. Специи, сахар, мука — в другом. В ящике — пара ложек, ножей, вилок. Казалось, для жизни ей не требовалось почти ничего.

А мне-то какое дело?

Дожевав, он покинул кухню и, повинуясь безотчётному импульсу, прошёл в спальню Мии. Если не считать отсутствующих фотографий, комната в точности повторяла ту, где он ночевал.

Кровать под бледным, тщательно разглаженным покрывалом. Крохотный ночник на тумбочке — и больше ничего. Стерильность музейной витрины.

Бастиан подошёл к тумбочке и выдвинул ящик — машинально, с будничной невозмутимостью.

Невозмутимость оборвалась в тот самый миг, когда он заглянул внутрь.

https://nnmclub.to

 

ГЛАВА 33.

 

Одного взгляда было достаточно. Измятый лист бумаги, обтрёпанный и надорванный по левому краю, — Бастиан мгновенно понял, что́ держит в руках.

Рукописная страница из записной книжки постояльца, которую Мия когда-то разодрала на части. Значит, записи всё-таки уцелели — вопреки её клятвам. Во всяком случае, не все сгорели.

Он вытащил лист без колебаний и пошарил в глубине ящика. Пусто.

Мысль о том, что подумала бы Мия, — чужая спальня, чужая тумбочка, — даже не мелькнула в голове. К чему? Он и сам не знал, происходит ли всё это наяву или он опять бредит с открытыми глазами.

Не заглядывая в написанное, Бастиан вышел из её комнаты и прошёл к себе. Там, за шкафом, была припрятана записная книжка.

На пороге он задержался. Лежит ли она ещё на месте? Праздное любопытство — ничего больше.

Лежала. Пришлось отклонить шкаф от стены и, кряхтя, тянуться изо всех сил, пока пальцы не нащупали наконец потрёпанный корешок.

Бастиан бросил книжку на тумбочку, опустился в кресло и развернул вырванную страницу. Обе стороны покрывал убористый почерк. Кое-где мелкие разрывы прошли прямо по буквам, отдельные слова было не разобрать, но смысл от этого не терялся.

Запись датировалась двадцать пятым днём.

Дневник. День 25.

 

Я должен наконец пересилить себя. Перенести на бумагу то, что не вмещается в слова. Нечеловеческая жестокость, с которой это существо в людском обличье изуродовало и умертвило свою жертву, сопротивляется любой попытке описания.

И всё-таки я обязан попытаться. Пусть я и сознаю́: самый страшный эпизод моей жизни не пригодится в работе. Подобному не место в газете — даже если речь о материале про дьявольскую секту. Но для полиции каждая строка может оказаться бесценной.

Бастиан опустил лист. Уставился в стену, не видя её.

Журналист. Автор записей был журналистом.

С этим окончательным, уже неоспоримым пониманием в груди шевельнулась надежда: постояльцем Мии был его отец. Иначе зачем судьба забросила именно Бастиана в эту глушь?

Он замер, прислушиваясь к себе. Искал отклик — вспышку радости, укол горечи, хотя бы тень волнения. Ничего. Гулкая пустота.

А чего он, собственно, ждал? Какие чувства надеялся обнаружить, если всё вокруг в любую секунду может оказаться миражом больного рассудка?

Мысль обожгла яростью, а мгновением позже придавила бездонной, ватной тоской. Но ведь само умение это ощутить — разве оно не доказательство? Может ли безумец осознавать собственное безумие? Может ли с подобной ясностью наблюдать, как разум ускользает из-под ног?

Потом. Об этом потом. Сейчас — дочитать. Что-то в этих строках оказалось для Мии настолько невыносимым, что она вырвала страницу.

Во время ритуала я отчётливо ощущал ужас, сковавший всех присутствующих перед Человеком без имени. Он висел в воздухе — густой, осязаемый, почти зримый. Мне чудилось, я различаю его запах.

Всё это время тот говорил медленно, с нарочитой величавостью — будто священник на амвоне. При содержании произносимых слов это выглядело верхом изощрённого безумия.

Психопат. Законченный, абсолютный психопат.