Арно Штробель – Чужой (страница 82)

— Да. Но жить ему осталось не больше получаса. Он уже едет сюда.

Значит, мое предупреждение ничего не изменило.

Эрик попадет к ним в руки — скорее всего, в уверенности, что этим спасает меня. Как будто Габор способен рискнуть и оставить в живых хотя бы одного из нас.

— Ошибкой было возлагать на вас такую ответственность, — заметил коротко стриженный. — И исправить последствия будет совсем не просто. Надеюсь, вы понимаете…

— Довольно.

Голос донесся от входа. Я не заметила, как ворота ангара снова открылись; похоже, остальные — тоже.

Мужчина, вошедший внутрь и направившийся к нам, держался так, словно располагал всем временем мира. Он произнес всего одно слово, но его хватило, чтобы все присутствующие оцепенели, включая Габора.

Хватка Ламберта стала еще жестче. Наверное, он хотел удостовериться, что я не вырвусь у него на глазах у новоприбывшего.

Старик. Лет восьмидесяти пяти, не меньше. Он держался очень прямо, почти по-военному, хотя и пришел с тростью — впрочем, не опирался на нее, а лишь с силой ударял ею о пол на каждом втором шаге, будто задавал себе ритм.

Его костюм-тройка напомнил мне сшитые в Лондоне костюмы отца. У этого человека были деньги. И власть — несоизмеримо большая, чем у Габора.

Таких людей я научилась распознавать сразу.

Мне уже встречались подобные ему — но еще никогда не попадался человек, одним своим появлением внушавший окружающим такой страх. Мужчины, мимо которых он проходил, отступали — не телом, а внутренне. Как школьники, мечтающие лишь об одном: не попасться на глаза учителю.

— Мне крайне прискорбно, что я вынужден подчищать за вами, Габор, — произнес он.

Голос у него был негромкий, но властный — такой, которому незачем повышаться, чтобы быть услышанным.

— Вы утверждали, что вам по силам это задание. Очевидно, ошибкой было вам поверить.

Он остановился, положив обе руки на набалдашник трости.

— Вы ставите под угрозу успех проекта. Через две недели выборы, и в свете последних событий мы отпразднуем величайшую победу за последние семьдесят лет — если только ваши ошибки не погубят все.

Выборы? При чем здесь вообще выборы?

Я не понимала, о чем он говорит. Видела только, как Габор изо всех сил старается не потерять лицо. Он несколько раз откашлялся, но, когда наконец заговорил, голос его все равно прозвучал неуверенно.

— Уверяю вас, господин фон Риттек, у меня все под контролем. Возникли некоторые непредвиденные обстояте…

— Непредвиденные? — Старик неторопливо сделал три шага к Габору. — Вы предоставили одному из сотрудников доступ к нашей конфиденциальной переписке. Если хотите назвать это не непредвиденностью, а глупостью, я охотно соглашусь. А затем не устранили ошибку немедленно, а позволили этому человеку уйти.

Габор покачал головой.

— Но я принял меры. Существовал поистине блестящий план устранения Тибена — на случай, если это окажется необходимым.

Фон Риттек сделал еще шаг вперед, и было видно, каких усилий Габору стоит не попятиться.

— На случай? Ваша задача заключалась в том, чтобы держать любые риски подальше от Штаффеля. Или, по меньшей мере, немедленно уведомить меня о своем провале и ждать моих распоряжений. И поверьте: они были бы предельно ясны.

Габор хотел что-то возразить, но фон Риттек коротким движением руки заставил его замолчать.

— Насколько мне известно, Тибен — не единственная проблема. Что с двумя другими сотрудниками?

— Оба мертвы, — поспешно ответил Габор. — В случае с Надин Бальке все выглядит как самоубийство. А тело Морбаха не найдут никогда. Во всяком случае, не в ближайшие десять лет.

На мгновение я даже испытала облегчение от того, что Ламберт держит меня так крепко.

Бернхард Морбах. Мужчина с сумкой для ноутбука, который меня предупреждал.

Вы должны исчезнуть. Как можно скорее. Это не шутка. Вам нужно спрятаться.

Сам он, похоже, спастись не сумел.

— Морбах, — в лице фон Риттека мелькнула тень сожаления. — Он подавал надежды. Был искренне предан немецкому делу, и он мне нравился. Еще несколько лет — и в нем появилась бы необходимая твердость, чтобы не сходить с пути из-за нескольких трупов, когда на кону благо родины. Он бы понял, что они пали как солдаты за свою страну. Жертвы необходимой войны против этих недочеловеков — с их молитвенными ковриками и покрывалами, — которые осмеливаются претендовать на те же права на немецкой земле, что и мы.

Он снова ударил тростью о пол.

— Которые смеют угрожать нам, своим террором держат в страхе наших женщин и детей. Но на этот раз они пожнут плоды своих деяний.

И тут до меня медленно, мучительно медленно дошло.

Проект. Проект «Феникс». Это он.

Вот о чем говорил этот человек. Более сотни мертвых — чтобы разжечь в людях ненависть. Прежде всего к мусульманам, а вслед за этим — ко всему чужому, непривычному.

Какое безумие. И да — через две недели выборы…

В последние дни я не читала газет, почти не заходила в интернет: желание выжить не оставляло места ни для чего другого. И все же я без труда могла представить, какие волны уже поднялись в социальных сетях. Насколько благодатной почвой все это стало — уже спустя считаные часы после теракта — для право-популистов и их примитивных решений.

Пали как солдаты за свою страну.

Я вспомнила кадры по телевизору и то, что рассказывал мне Эрик. Мне хотелось, чтобы фон Риттек и все его сообщники были разоблачены, выставлены на всеобщее обозрение и заплатили за содеянное. Хотелось этого почти сильнее всего на свете.

Но еще сильнее мне хотелось выжить.

Хотя теперь, после всего, что я узнала, это казалось менее вероятным, чем когда-либо.

Габор, по-видимому, успел немного собраться.

— Все это мне так же дорого, как и вам, — сказал он. — Именно поэтому я добровольно вызвался на это задание. Иначе зачем бы я это сделал, если бы наши цели значили для меня меньше, чем собственное благополучие?

Риттек медленно оглядел его с головы до ног.

— Тщеславие, — сухо произнес он. — И, разумеется, вы прекрасно понимаете, насколько влиятельны люди, чьего расположения таким образом можно добиться.

Габор выглядел искренне задетым.

— Неужели вы и впрямь обо мне такого мнения? Уверяю вас, я в любой момент пожертвовал бы собой ради Штаффеля. И если «Феникс» сорвется по моей вине, я так и поступлю: подставлю голову и прикрою остальных.

Трудно было понять, верит ли ему фон Риттек. Он лишь стоял молча. Потом медленно повернул голову.

До сих пор он не удостоил меня ни единым взглядом. Теперь же посмотрел впервые.

Долго.

Бесстрастно.

Я не отвела глаз. Мне и без того уже нечего было терять.

— «Феникс» не должен провалиться, — сказал он, вновь переводя взгляд на Габора. — Просто из любопытства: вы вообще понимаете, кого держите под своим надзором?

Набалдашником трости он указал в мою сторону.

— Да, разумеется. Это невеста Эрика Тибена. Ее зовут Джоанна.

— Хм. — Риттек неторопливо перенес вес с одной ноги на другую. — Джоанна… а дальше?

По лицу Габора было видно, что вопрос кажется ему чистой придиркой. Что у него уже вертится на языке нечто вроде: Какая разница? — но он проглатывает эти слова из уважения и, вероятно, страха перед собеседником.

— Джоанна Берриган. Она австралийка, фотограф. Уже около года живет в Германии.

— Верно. Только от вас, к сожалению, ускользнуло самое важное, — перебил его Риттек. — Пожалуй, мне придется вас просветить. Берриган, хм? Ну же, подумайте, Габор.

Он выждал. Две секунды. Три.

— Эта фамилия вам ни о чем не говорит? Я так и предполагал. И не намерен читать вам лекцию о влиянии и состоянии ее отца, поэтому ограничусь одним: это не тот человек, которого можно просто убрать, не вызвав лавины последствий поистине непредсказуемого масштаба.

Он застал Габора врасплох — это было видно сразу. Тот метнул взгляд на меня, затем снова на Риттека, который как раз извлек карманные часы из жилетного кармана.