Арно Штробель – Чужой (страница 70)
Мы переглядываемся и невольно улыбаемся. Получилось.
Облегчение ясно читается на лице Джоанны. Наверное, и на моем тоже.
— Завтрак подается с шести тридцати до десяти в ресторане, — объясняет он. — Ваш номер на третьем этаже. Лифты — сразу слева. Приятного вам пребывания.
Номер просторный. Джоанна быстро осматривается и падает на кровать king-size.
— По крайней мере, сейчас мы хотя бы не под огнем.
Я придвигаю кожаное кресло и сажусь напротив, чуть наискосок. Смотрю на нее.
Мне хочется сказать ей так много — и я не знаю, с чего начать.
— Джо. Ты еще можешь вернуться. Если сейчас ты…
— Ни за что.
И все же именно теперь, когда я снова знаю, что она на моей стороне, мне особенно хочется, чтобы она была в безопасности. И в то же время я бесконечно рад, что она рядом.
— Я даже не могу выразить, как много для меня значит то, что ты осталась. Но все равно не понимаю.
— Эрик…
— Нет, подожди, пожалуйста. Если ты до сих пор ничего не помнишь о нас, значит, ты знаешь меня всего несколько дней. За это короткое время произошло очень многое. Мы многое пережили вместе. Но это ничего не меняет: для тебя я должен быть чужим. И в нашем доме больше ничто обо мне не напоминает — как бы это вообще ни было возможно. Так почему ты из-за чужого мужчины не только идешь наперекор отцу, но еще и рискуешь жизнью?
Все это время Джоанна смотрит мне прямо в глаза.
— Я ненавижу, когда отец диктует мне, как жить. Он патриарх и привык, что все пляшут под его дудку. До известной степени я это терплю — в конце концов, он мой отец.
Она на секунду умолкает.
— Но я не позволю ему распоряжаться жизнью людей, которые мне дороги.
— То есть ты осталась только потому, что хотела пойти против отца?
Джоанна никак не реагирует, и я уже начинаю гадать, услышала ли она меня вообще, когда она берет мои руки в свои.
— Похоже, часть того, что я только что сказала, ты благополучно пропустил мимо ушей, — говорит она мягко, без тени упрека. — Самую важную часть. Это у тебя такая привычка? Если не понял, я повторю. Я сказала: я не позволю своему отцу распоряжаться жизнью людей, которые мне дороги.
Как же много могут значить слова.
Я вспоминаю все, что Джоанна говорила в последние дни, все, что делала. Как часто отталкивала меня, когда я пытался к ней приблизиться. И вот теперь…
— Я тебе дорог? После такого короткого времени? После всего, что произошло?
Мои руки все еще лежат в ее ладонях. И вдруг они кажутся мне удивительно теплыми.
— Да, дорог. Но разве это так уж странно? Я не знаю, что со мной случилось, но, что бы это ни было, в самой своей сути я, похоже, осталась прежней.
Она не отводит взгляда.
— И если правда то, что ты мне рассказал, значит, однажды я уже в тебя влюбилась. Почему же я не могу влюбиться снова — если для меня это будет наше новое знакомство?
ГЛАВА 41
Я жду, что Эрик что-нибудь скажет, но он молчит. Оставляет мое признание висеть в воздухе и только смотрит на меня — пристально, с той странной смесью надежды и недоверия, которой я понемногу учусь не бояться.
Я не могу его за это винить. Под правым рукавом рубашки отчетливо проступает повязка; должно быть, ему до сих пор больно, хотя по нему ничего не заметно и сам он ни на что не жалуется.
Но впервые после той истории с ножом мы касаемся друг друга без того, чтобы он отшатнулся или оцепенел. Он отвечает на легкое давление моих рук, однако сразу выпускает их, когда я встаю, чтобы задернуть шторы.
Да, мы на третьем этаже. И все же мне спокойнее, когда окна закрыты. И дверь заперта — впрочем, об этом Эрик уже позаботился.
На мгновение я задерживаюсь у окна и просто смотрю на него.
Я не солгала. Он и правда очень много для меня значит — больше, чем я сама способна себе объяснить. Мое решение в аэропорту не было ни минутной прихотью, ни вспышкой упрямства.
Я не смогла бы сесть в самолет без него. Не только потому, что это значило бы бросить его. Но и потому, что мысль оказаться вдали от него вдруг стала невыносимой.
Я возвращаюсь и сажусь на широкий подлокотник кресла. Пока никто не должен даже догадываться, где мы. Даже если отец может отследить списания с кредитной карты, это произойдет только при выезде из отеля.
А до тех пор мы в безопасности. Я почти забыла, каково это — чувствовать себя в безопасности.
Интересно, Эрик чувствует то же самое? Вряд ли. В конце концов, он сейчас в одном номере с женщиной, которая едва не ударила его ножом. С женщиной, которая в любую минуту может стать опасной. Для него. Для самой себя. С женщиной, у которой, возможно, что-то не в порядке с головой.
Неудивительно, что к моей недавней откровенности он относится настороженно.
— То, что я только что сказала, — правда.
Я отвожу прядь волос с его лба и на мгновение задерживаю ладонь у его виска.
— Не знаю, когда именно это началось, но с каждым днем это становится только сильнее. Ты становишься для меня все важнее.
Под моим прикосновением Эрик на несколько секунд закрывает глаза.
— Джо, я…
Он обрывает себя и после короткой паузы спрашивает:
— Эта комната тебе ничего не напоминает?
Я оглядываюсь. Отель пятизвездочный, обстановка дорогая, безупречная — и все же не такая, чтобы врезаться в память.
— Нет. Прости.
Он кивает, будто именно такого ответа и ждал.
— Конечно. Не стоило спрашивать. Просто… здесь многое похоже на наш отель на Антигуа. Даже свет такой же.
Он указывает на воронкообразные лампы на стенах, льющие мягкий свет на кремовые обои.
— Тогда ты назвала их держателями для факелов.
У меня что-то сжимается в груди. Именно так я и подумала об этих дизайнерских светильниках, когда вошла в номер.
Только мне казалось, что эта мысль пришла мне в голову впервые.
— Это был отпуск, во время которого я сделал тебе предложение. Под самой красивой и самой нелепо романтичной пальмой, какую только смог найти.
— Мы записались на мастер-класс по коктейлям в пляжном баре, и ты в одиночку разбила пять бутылок рома, потому что во что бы то ни стало хотела научиться подбрасывать их так же, как бармен.
— А потом мы впервые поссорились. Ты вдруг решила одна пойти исследовать окрестности, ничего мне не сказав. Я сходил с ума от страха за тебя, а ты совершенно не понимала почему.
Я вижу, насколько живы эти картины в памяти Эрика, тогда как во мне ни одно его слово не рождает даже слабого отклика.
— Все это было нашим. Нашей жизнью. Нашей историей.
— Иногда мы были так близки, что нам хватало одного взгляда, чтобы понять, о чем думает другой.