Арно Штробель – Чужой (страница 28)
Носки ботинок мелькают подо мной, как два бурых жука наперегонки. Лидер сменяется каждую секунду.
Через два квартала опускаюсь на каменную ограду чужого палисадника. Прислушиваюсь к тому, что осталось внутри.
Орал на женщину, которую люблю. Говорил чудовищные вещи. Причинил боль — и не только словами.
А она, вероятнее всего, больна. И ни в чём не виновата.
Никогда.
Вместо того чтобы поддержать её, когда ей хуже некуда, я повёл себя как последний подонок.
Попрошу прощения. Но сначала — время. Перевести дух, собраться. Подумать о ней, о себе. О том, что творится вокруг. Габор, Бартш, Бернхард.
Холодно. Встаю, иду дальше, обхватив себя за плечи. Надо было накинуть куртку.
Через несколько десятков шагов сворачиваю в узкий переулок. Мы живём здесь не первый месяц, а я ни разу сюда не забредал, хотя до дома рукой подать.
Мы почти не интересовались местом, куда переехали. Были слишком поглощены друг другом. Нам хватало нас двоих. Никто третий не требовался — он лишь нарушил бы наш замкнутый мир.
Лишь сейчас замечаю слёзы на щеках. И мне всё равно. Не стираю, не прячу. Пусть видят — здесь меня никто не знает. А если и узнает — какая разница. Может, мы скоро вовсе не будем здесь жить. Может быть…
Останавливаюсь.
Не стал бы её винить. Больше того — понял бы. Разве человек, который любит так, как я ей клялся, способен на подобное? Орать, хватать, беситься — и сбежать, бросив её одну, когда она беспомощнее некуда?
Может, она ещё там. Может, несмотря ни на что, поверит.
Шаг ускоряется. Ещё. И вот я уже бегу. Угол, наша улица — мчусь что есть духу. Каждая секунда на счету.
Ещё несколько метров — шаг замедляется.
Останавливаюсь.
Она хотела, чтобы я исчез. Оттолкнула, когда я пытался просить прощения.
Прислушиваюсь к себе. Внутри клокочет.
После случившегося я не могу ручаться за себя.
Нет. Не сейчас. Я не могу возвращаться.
ГЛАВА 17
Дверь снова закрывается — но на этот раз мягко. Контрапунктом к тому, что осталось за ней. Эрик ушёл, а я медленно, очень медленно сползаю спиной по стене на пол.
А что-то внутри восстаёт.
Лучшее доказательство того, что я сейчас не в себе. Вытираю слёзы. Осторожно ощупываю предплечья. Больно. К утру проступят синяки — такие, с которыми любой полицейский примет заявление не раздумывая.
Но сильнее всего болят не руки. Болит… сама не знаю что. Где вообще помещаются чувства?
То, как он смотрел на меня. Измождённость, раненость — всё, что хлынуло наружу, оказалось убедительнее десятого или двадцатого «Я же тебя люблю».
Некоторые вещи невозможно сыграть. Лжёт он или нет, помолвлены мы или нет — он что-то ко мне чувствует. И чувство это сильное.
Мои собственные… в них я разобраться уже не способна. Вспышка насилия непростительна. Она разверзла между нами ещё одну пропасть. И всё же был один головокружительный миг — когда он обнял меня, заслоняя от Бартша, — и мне пришлось давить в себе порыв прижаться к нему. Просто рухнуть. Раствориться.
Но та часть меня, что удержала, оказалась права. Потому что несколько минут спустя Эрик обнажил то, что ещё в нём таится. Ярость. Несдержанность. Грубая сила.
То, что секундой позже он ужаснулся сильнее моего, я не вправе считать оправданием. Как и его жалкую попытку извиниться.
Лучше приму как улику. Вполне возможно, грубо он обходится со мной не впервые. Версия доктора Шаттауэр делается всё правдоподобнее: я знаю Эрика, но вытеснила его, потому что он меня травмировал. Систематизированная амнезия.
И догадывается ли Бартш? «Мне здесь важнее всего вы и ваша безопасность», — произнёс он, прежде чем недвусмысленно предложить помощь.
Тогда неудивительно, что он рвался спровадить штатного психолога. То и дело перебивал, не давал договорить.
Всё складывается в картину. Логичную — пусть и с изъянами.
Медленно поднимаюсь и подхожу к окну. Серебристый «Ауди» по-прежнему у дома — значит, Эрик ушёл пешком. Значит, вернётся. Рано или поздно, но сегодня вечером.
Машина здесь. Пожалуй, это и всё. Вещей Эрика — обуви, книг, фотографий, обыкновенных мелочей, из которых соткан быт, — я не вытеснила. Их попросту нет. Как мне поверить, что мы живём вместе? Как он сам — как вообще кто-либо — может в это верить?
И всё-таки во мне живут ощущения, которых я не понимаю. Укол разочарования оттого, что он рассказал коллегам о моём якобы спутанном сознании.
И давеча, когда он кричал и тряс меня, — да, я вздрогнула. Но если вслушаться в себя честно, я не боялась, что он способен навредить. Совсем не так, как в тот первый раз, когда он возник на пороге и страх оказался единственным, что я ощущала. Ледяной. Всепоглощающий.
Пять дней назад. Худшие пять дней моей жизни. Как вышло, что именно за это время я прониклась чем-то похожим на доверие — к человеку, из-за которого всё началось? Неужели хватило двух суток у больничной койки?
И понятия не имею, как быть, когда он вернётся. Выставить за дверь? Попытаться поговорить? Запереться в спальне, отложить всё до утра? Уйти самой, снять номер в гостинице, уступить ему поле боя?
Ещё раз выглядываю в окно. Эрика не видно. Есть время подумать. Выстроить план.
В гостиной — наполовину полный стакан Бартша и тонкий, не успевший выветриться шлейф его одеколона. Запах знакомый, а название ускользает. Приторно-сладкий, с табачной нотой, которая мне противна.
Беру стакан, несу на кухню, ополаскиваю. Привычные машинальные движения — от них становится спокойнее. Сосредотачиваюсь на струе воды, на прохладном стекле под пальцами. Внутри понемногу стихает.
У плиты лежат креветки; из-под упаковки по столешнице расплылось влажное пятно. Наверняка наполовину оттаяли.
Давеча, когда Эрик предложил приготовить ужин, я впервые за пять дней расслабилась.
Возможно. Так или иначе, вид упаковки будит что-то похожее на тоску. Наверное, это усталость. Я вымотана — хотя и не желаю себе в этом признаваться.