Арно Штробель – Чужой (страница 27)
Мы снова одни.
ГЛАВА 16
Грохот входной двери отдаётся в черепе, сплетаясь с гулом пульса. Ни одной связной мысли.
Ярость прожигает нутро, как степной пал. Понимание, что ухмыляющийся ублюдок всё-таки добился своего, лишь раздувает пламя.
— Зачем ты это сделал?
Голос Иоанны долетает словно сквозь толщу воды, хотя она стоит в нескольких шагах.
— Что? — рявкаю я, разворачиваясь всем корпусом.
Жёстко. Грубо. И нет, мне не жаль. Я смотрю ей в лицо и вижу страх, отчаяние, беспомощность. Мне бы устыдиться. Нечем.
Я люблю эту женщину сильнее, чем когда-либо любил кого бы то ни было. И всё же не нахожу слов даже для себя самого — описать то, что творится у меня в голове. Взрывы. Мысленные взрывы, один за другим, без зазора, без паузы. Они не оставляют места для тишины. И вид Иоанны лишь подстёгивает бешенство.
— Зачем ты рассказывал на работе, что я не в себе? Если мы действительно пара, как ты утверждаешь, — это предательство.
— С чего ты взяла, что я рассказывал?
Иоанна вздрагивает.
— Мне ничего не пришлось рассказывать, Джо. Начальник вызвал меня сам. Спросил, что у нас дома происходит. Бернхард к тому моменту уже всё разнёс.
— Но это не повод…
— Ещё какой.
Обрываю без тени сожаления. С каждым словом нарастает мрачное, почти сладкое удовлетворение — будто наконец сорвало предохранительный клапан.
— Это повод. Это корень всего, Джо. Ты помнишь? Нет? Нисколько не удивлён. Тогда напомню. Мой коллега Бернхард стоял здесь, у порога, а ты с воплем вылетела на улицу. В халате на голое тело. Вцепилась в него и принялась умолять: защити, спаси. От меня, Джо. От чужака, который якобы вломился в твой дом.
И ты всерьёз полагаешь, после такого спектакля мне ещё требовалось что-то разносить по фирме? То, что я назвал тебя «не в себе», — не предательство. Отчаянная попытка спасти хоть что-то, чёрт возьми. Всё, что обрушилось на нас за последние дни, началось с твоего поведения. Только с него.
Где-то в глубине сознания шелестит тихий голос:
— Моё… поведение?
Шёпот. Её шёпот на фоне моего крика — контраст настолько оглушительный, что хочется расколотить что-нибудь голыми руками.
Собрав остатки воли, понижаю голос. Сам слышу — получается сквозь зубы, на самом пределе:
— Джо, неужели ты не видишь — именно этого Бартш и добивался? Его подослал Габор. Вбить клин между нами, создать повод от меня избавиться. Неужели не чувствуешь, что он тобой воспользовался? Что нарочно натравил тебя на меня? Ты должна это понимать. Если не поймёшь — я сойду с ума.
— Моё безумное поведение, Эрик?
Повторяет с тем же каменным упрямством. И что-то внутри лопается с почти физическим хрустом.
Слово вспыхивает перед глазами, будто выбитое огнём на тёмном фоне.
— Да! Именно! Твоё абсолютно безумное поведение! — ору ей в лицо. — Как ещё прикажешь называть то, что ты здесь вытворяешь который день?!
— Это… Ты хоть понимаешь, как это несправедливо, Эрик?
Голова раскалывается. Хочется выдохнуть из лёгких всю тупиковую, бессмысленную злость — одним долгим криком.
Подставка для зонтов. Рядом, на полу. Два шага, удар ногой — со всей дури. Лязг, скрежет по кафелю, подставка прокатывается через весь коридор и замирает у входной двери.
Иоанна вскрикивает — тихо, коротко. Я разворачиваюсь, хватаю её за предплечья, стискиваю. Глаза распахиваются.
— Больно… Ты делаешь мне больно.
Не слышу. Не хочу слышать. Сжимаю крепче. Всё во мне рвётся заорать ей в лицо, но я делаю ровно противоположное. Голос опускается до шёпота — тихого, ледяного.
— Я пришёл домой ни о чём не подозревая, Иоанна. После отвратительного дня. Мне было скверно, и единственное, чего я хотел, единственное, в чём нуждался до отчаяния, — твои объятия. Твоя близость. Хоть одно тёплое слово.
Вместо этого ты устроила сцену, которую нельзя назвать иначе как безумием. Заявила, что не знаешь меня. Запустила пресс-папье мне в голову. Пыталась вышвырнуть из нашего дома. Заперлась в спальне.
Выставила меня дураком перед Бернхардом, а значит — перед всей фирмой. Ты разрушаешь всё, что было нашей общей жизнью. Может статься, даже пыталась покончить с собой и едва не утащила за собой меня — потому что я в очередной раз кинулся тебя спасать.
Пять дней, Джо. Пять дней я живу в аду. Перестаю узнавать себя. Живу чужой жизнью. И всё это проклятое время оставался рядом. Защищал тебя. Невзирая ни на что.
Секунда тишины.
И меня прорывает.
— А теперь ты встаёшь передо мной и жалуешься на предательство?!
Голос срывается на крик, а руки — сами, помимо воли — начинают трясти её. Сильно. Слишком сильно. Миг осознания — и всё обрывается. Крик, ярость, тряска.
Руки падают.
Ни сил. Ни энергии. Пустота.
Иоанна плачет. Обхватывает себя руками, растирает покрасневшие следы на предплечьях. Не поднимает глаз. Пятится — шаг, другой, — пока спиной не утыкается в стену. Медленно, будто тело перестало слушаться, сползает на пол. Колени к груди. Взгляд — сквозь меня, в пустоту.
На холодном кафеле сидит моя любовь. Сжавшийся комок горя, раздавленный криком, стиснутый грубыми руками, раненный во всех смыслах, какие есть у этого слова.
Ярость ещё тлеет, но до сознания доходит: я перешёл черту. Опускаюсь на корточки, осторожно касаюсь её руки.
— Джо… Прости. Я не хотел.
Резкий рывок — она стряхивает мою ладонь, как обжигающее.
— Я не должен был срываться. Прости. Пожалуйста.
— Нет!
Отползает вбок, цепляясь за стену, поднимается. Несколько шагов прочь.
— Уходи.
Одно слово. Тихое, севшее, окончательное.
Выпрямляюсь.
— Уйти? Хорошо.
Разворачиваюсь. Дверь. Сырой ветер в лицо. За спиной — негромкий щелчок замка. Не хлопнул. Просто выпустил из пальцев. Даже на это нет сил.
Ступеньки. Дорожка. Улица.
Иду. Механически, бездумно, ради самого движения.