Арно Штробель – Чужой (страница 23)
Никакой неисправности. Никакой ошибки. Кто-то достал мои шарфы из комода и соорудил маленькую смертельную ловушку.
— Я убрал их до приезда пожарных. Теперь те в недоумении — газ должен был уходить штатно. Говорят, подобное бывает и без засора, но лишь в духоту, при низком давлении, когда угарный газ задавливается обратно в трубу.
Больше он ничего не говорит, но мне и без слов понятно. Вчера не было духоты. А я часами находилась в доме одна. Могла натворить что угодно.
Наверняка он уже говорил с Элой. Вот откуда её предложение.
— Это не я, — произношу и сама слышу, как мёртво звучит голос. Измождённо. Неубедительно.
Откашливаюсь. Пробую снова, вкладывая в голос всё, что осталось от твёрдости.
— Поверь мне, Эрик. Я этого не делала. Понятия не имею, как это делается. Ничего не знаю ни о колонках, ни о вытяжках…
Дыхание обрывается. Прижимаю маску — три вдоха, четыре.
— Я не хочу себя убивать. Ни себя, ни тебя.
Не улыбается. Смотрит в пол.
— Я спрятал платки. Наверное, глупо. Но не хотел, чтобы у тебя начались неприятности с полицией. Или чтобы тебя упекли в больницу насильно.
Поднимает глаза — и впервые за всё время, что я его знаю, мне хочется взять его за руку. Сжать. Не отпускать.
Не делаю этого. Но когда он сам тянется к моей ладони — словно уловив то, что во мне происходит, — позволяю.
— Я по-прежнему верю, что мы справимся, — говорит он. — Но ты должна этого хотеть, Йо. Ты невыносимо всё усложняешь. Я делаю всё, что могу, но мне нужна твоя помощь. Пожалуйста.
Не знаю, почему киваю. Наверное, потому что хочу ему верить. Потому что мне самой отчаянно нужно за что-то ухватиться. Или за кого-то.
Возможно, именно к этому он и вёл с самого начала.
Тогда он своего добился.
ГЛАВА 14
— Вам повезло.
Дежурный врач оторвал взгляд от планшета с моей картой и положил его в изножье кровати, на которой я сидел уже одетый.
— Кровь в норме. Документы оформляют, скоро будете свободны. Больничный на два дня. Отлежитесь.
Рукопожатие — и он ушёл.
Можно уходить. Прочь из палаты с белёными стенами, которые часами швыряли мне обратно собственные мысли, пока я буравил их взглядом в поисках ответов. Наконец-то.
И всё же что-то внутри противилось. Покинуть больницу — значит покинуть Джоанну. Она лежит в нескольких дверях отсюда. Стоит мне переступить порог — и я больше не смогу её защитить. От… да от чего? От неё самой? От меня?
Джоанна отчаянно отвергает мысль, что с ней что-то не так. Точно так же, как отвергал бы я на её месте. Как и отвергаю. Но вдруг это я заткнул дымоход колонки и начисто забыл? Куда засовывать полотенца, я знаю наверняка.
— Господин Тибен, вот ваш больничный и письмо для лечащего врача.
Полноватая медсестра протянула конверт. Я поднялся, взял.
— Спасибо.
Благодарность была настоящей — но не за бумаги. За то, что она появилась в дверях именно в тот миг, когда мысли утягивали меня на дно.
— На этом всё. Поправляйтесь.
Мимолётная улыбка — и её уже нет. Следующий пациент, следующая улыбка.
Я вышел из палаты, свернул налево и остановился у пятой двери. Стучать не стал.
Джоанна, кажется, спала. Я бесшумно притворил дверь и подошёл к кровати. Просто стоял и смотрел. Кислородная маска на бледном лице. Провода. Монитор у изголовья: три зубчатые линии друг под другом — зелёная, синяя, белая. Рядом цифры. Давление, сатурация, ЭКГ, пульс.
Беспомощная. Хрупкая.
Немой крик поднялся во мне. Обнять бы её сейчас, прижать к себе, прошептать на ухо, что всё наладится. Что люблю сильнее, чем способен выразить. Что вдвоём одолеем всё.
Хотя бы коснуться руки. Но я не решился. Ей нужен покой.
На цыпочках я вышел из палаты. Коридор. Лифт. Вестибюль с регистратурой. Всё проплывало мимо, словно декорации дурного фильма, в котором мне навязали главную роль.
Я сел в такси и назвал адрес. Молча уставился в окно. Больница осталась позади.
За стеклом бетонные фасады пригорода глядели на меня с тупым безразличием.
Два дня больничного. Но сидеть дома невозможно, особенно сейчас, когда на работе всё летит к чёрту. С другой стороны, я мог навещать Джоанну без объяснений и легенд, которые подбросили бы Габору пищу для домыслов. Или Бернхарду.
— Заехать на территорию? — Водитель кивнул на подъездную дорожку.
— Да.
Расплатился. Вышел. Замер перед местом, где ещё два дня назад стоял «Какаду». Казалось, целая вечность прошла с тех пор, как наш мир был цел. Как слепо мы принимали это за норму, ни разу не допустив, что однажды всё рухнет.
Я запер за собой дверь и сполз по ней спиной на пол. Пустой дом. Почти чужой. Джоанна была здесь всегда, когда бы я ни вернулся. А в те редкие вечера, когда её не оказывалось, я знал: минута-другая — щёлкнет замок, и раздастся:
Фрау Швикерат из отдела кадров объяснила по телефону, что больничный можно принести при выходе на работу. Два дня — не стоит беспокоиться. Пожелала здоровья.
Я сварил кофе и сел за кухонный стол. Дымящаяся чашка. Тишина. Снова и снова я прокручивал события последних двух суток, выискивая хоть одну трещину, сквозь которую просочился бы свет разумного объяснения. Всё рассыпа́лось при первом касании логики.
Потом мысли соскользнули к G.E.E. и к Габору. Тема невесёлая, однако я ухватился за неё — хотя бы потому, что думать нужно было о чём-то другом.
С чего Габор отстранил меня от крупнейшего контракта? Все проекты, которые я вёл последние годы, завершались успешно. Да, случались задержки — непредвиденные, неизбежные при больших заказах. Рутина. Не повод разворачиваться ко мне спиной, когда на кону серьёзные деньги.
Или тут постарался Бернхард? Он ведь ещё из аэропорта набрал Габора — в красках доложить, что у нас творится.
Кофе давно остыл. Тепловатая муть в чашке. Похоже, вместе со всем остальным я потерял и чувство времени.
Встал. Пошёл в гостиную — и тут же замер на пороге.
Ванная выглядела так, словно здесь рвались снаряды. Полотенца на полу вперемешку с косметикой Джоанны. Флаконы на полке у раковины опрокинуты. Что здесь вытворяли пожарные?
Нижняя панель колонки снята, облицовка брошена на кафель. Путаница медных трубок, фитингов и проводов напоминала вскрытое тело, подготовленное к аутопсии.
И опять — неотступное, главное:
Я спустился по лестнице и застыл в прихожей, глядя на входную дверь. Чужак, возможно, ходил по нашему дому. По самому сокровенному, что у нас есть. Осквернение — другого слова не подобрать.