Арно Штробель – Чужой (страница 20)

Восемнадцатое октября. Мой день рождения.

Я тогда пошутил: мол, уж не кодовое ли название подарка для меня? По лицу Габора понял мгновенно — мимо. Ему было откровенно не по себе.

Объяснение напрашивалось одно: меня намеренно держат за бортом. А что речь о сделке — сомнений не оставалось. При договорной базе в сто установок — крупнейшей за всю историю G.E.E.

Обычно я участвую в каждом серьёзном контракте: масштабный проект неизбежно выдвигает новые требования к инфраструктуре. Но здесь меня не сочли нужным даже уведомить.

Телефонный звонок. Почти одновременно распахивается дверь кабинета, и оттуда выходит мужчина — глубоко за восемьдесят. Седые, ещё густые волосы уложены на пробор с аптечной точностью. Тёмный костюм безукоризнен — ручная работа. На согнутой правой руке трость тёмного дерева.

Его взгляд скользит по мне так, как скользит по предмету обстановки.

Обозначив лёгкий поклон в сторону секретарши, старик проходит мимо и исчезает за дверью.

Оборачиваюсь. Шультхайс кладёт трубку.

— Можете войти.

Несколько шагов — и я в кабинете.

Наружная стена — сплошное стекло: за ним панорама подступающего леса. В центре комнаты шесть чёрных кожаных стульев вокруг стола тёмного дерева.

Габор за массивным письменным столом. Перед ним раскрытый ноутбук. Улыбается открыто, почти радушно.

— Эрик! Рад вас видеть.

Поднимается, выходит навстречу.

Непривычно. Тревога поднимается на ступень.

— Прошу, присаживайтесь.

Жест в сторону кресел. Выбираю ближайший стул.

Габор садится напротив, закидывает ногу на ногу. Смотрит — дружелюбно, но с прищуром. Подбирает слова.

Молчание начинает давить. Наконец он выпрямляется, кладёт предплечья на стол.

— Эрик, вы знаете мою философию. Люди, которые работают на меня, — нечто большее, чем строчка в платёжной ведомости. Мне важно, чтобы каждому жилось хорошо. Это не альтруизм в чистом виде: довольный человек работает лучше и — что важнее — охотнее.

Пауза. Изучающий взгляд.

Киваю. Не знаю, что ещё делать. Сейчас будет удар?

— Скажу прямо. Сегодня утром из лондонского аэропорта позвонил Морбах. Он был весьма встревожен тем, что произошло вчера вечером у вас дома.

Бернхард. Вынес мою личную жизнь Габору. Это не имеет к фирме ни малейшего отношения.

— Вот оно что. — Стараюсь звучать небрежно, хотя внутри всё рвётся вскочить. — Моя спутница, Йо, была вчера немного не в себе. Ничего серьёзного. Ей уже лучше.

Молчит. Потом:

— Рад слышать. Но по телефону картина была иной. Морбах говорит, ваша подруга пыталась убежать от вас в одном халате. И якобы не узнала вас.

Бернхард, чёртов ублюдок.

— Повторюсь: Йо была слегка растеряна. Уже прошло. Она дома, отдыхает.

— Хорошо. И всё-таки. — Он подаётся вперёд, понижает голос. — Вы руководитель в моей компании. Мне небезразлично, как складывается ваша жизнь за порогом этого здания. Если могу чем-то помочь — скажите. Какого бы свойства ни были трудности.

— Спасибо. Мы справимся.

— Послушайте, а что, если вы возьмёте несколько дней? Спокойно разберётесь во всём, переведёте дух. У вас ведь скоро день рождения? Было бы кстати.

— День рождения… — Не удерживаюсь. — В этот раз, пожалуй, сразу несколько поводов для торжества. Только вот не для меня.

Подозрение крепнет: он хочет убрать меня подальше от подписания контракта и хватается за первый подвернувшийся повод. Использует неделю, чтобы подготовить выходное пособие и подыскать преемника.

— Герр Тибен. — Отеческий тон. — Вы на взводе. Я вижу. Обычно вы держитесь иначе. Знаете что — я просто освобождаю вас на неделю. С полным сохранением жалованья.

— Благодарю, это щедро. Но необходимости нет. Работа мне на пользу. Если буду сидеть дома без дела — сам себя изведу.

— Что ж, Эрик. — Поднимается, одёргивает галстук. Встаю и я. — Передайте привет вашей спутнице, пусть и заочно. А если понадобится помощь — дверь открыта.

— Спасибо. — Пожимаю руку и выхожу.

Вниз.

Если Габор рассчитывает столкнуть меня на запасной путь — он просчитался.

В кабинете вхожу в систему. Почта: запросы на совещания, письма от внешних проектников, коммерческие предложения. Текучка.

Ребята в соседней комнате при деле. Надин — и на том спасибо — не стала при всех выпытывать, зачем вызывал Габор.

Отвечаю на срочное, но сосредоточиться невозможно. Мысли маятником: Габор — Йоанна, Габор — Йоанна. Тянет набрать её номер. Одёргиваю себя.

Решит, что контролирую.

Нужна одежда. Забираю чемоданчик с туалетными принадлежностями и ношеными вещами.

Через час у меня две пары джинсов, три поло, две рубашки. В другом магазине — упаковка трусов и пять пар тёмных носков. На ближайшие дни хватит.

Обратный путь тянется невыносимо. С каждым километром тревога гуще.

Как она? Ещё в доме? Одна — или рядом уже сидят двое полицейских, готовых выяснить, что стоит за историей, которую она им рассказала?

Половина шестого. Паркуюсь рядом с «Гольфом», на ватных ногах бреду к двери.

В прихожей замираю. Вслушиваюсь. Тишина. Только пульс в ушах.

— Йо?

Почему голос такой робкий?

Набираю воздуха:

— Йо! Ты здесь?

Ничего.

Ушла. Всё-таки ушла. Пешком — машина стоит у дома.

Чувство потери растекается по телу, как холод. Будто разом выкачали воздух. Ноги не держат. Хочется лечь прямо тут, на пол, и больше не шевелиться.

Стоп. Второй этаж. Я ещё не проверял. Может, прилегла — после всего, что пережила, она наверняка без сил.

Бросаюсь к лестнице, перескакивая через ступеньку.

На площадке перевожу дух. Замираю. Дальше — на цыпочках.

Дверь спальни приоткрыта. Осторожно толкаю створку — и в тот миг, когда вижу пустую кровать, из глубины этажа доносится глухой удар.

Ванная.

Только теперь различаю: фоном шумит вода. Душ работает.

Пять быстрых шагов, шесть. Дверь не заперта. Волна горячего пара бьёт в лицо. Зеркало затянуто испариной, плексигласовая стенка кабины запотела наполовину.

Йоанна на дне поддона. Скрючилась. Не двигается.