Аркадий Ваксберг – Поединок столетия (страница 23)
Вольф сразу перешел к делу. Наверно, решил, что надо ковать железо, пока горячо.
— Есть ли разница, — спросил он, — между вашими ощущениями до и после ареста?!
— Еще бы!.. — воскликнул Димитров. — Есть огромная разница. До ареста я чувствовал себя на свободе, а после — чувствую себя запертым в эту клетку.
Легким кивком Вольф показал, что он оценивает по достоинству юмор своего собеседника:
— И вы, конечно, здесь предаетесь размышлениям?
— Бесспорно.
— И пишете?.. Впрочем, нелепый вопрос: я вижу рукописи своими глазами. Нельзя ли узнать, о чем вы пишете, господин Димитров? Случайно, не о своем деле?
«Неужели, — подумал Димитров, — не могли найти кого-нибудь поумнее?» Даже обидно: словно фашистские заправилы считали его простаком, которого можно взять голыми руками. Но разве он давал им когда-нибудь повод так о нем думать?!
— О деле, господин Вольф. Вы догадались совершенно правильно.
— И наедине с бумагой, уважаемый господин Димитров, вы, конечно же, вполне откровенны? Наверно, делитесь своими ночными кошмарами…
— О нет, — усмехнулся Димитров, — чего нет, того нет.
— Как так?..
— А вот так: ночью я сплю совершенно спокойно.
Вольф изобразил на лице несказанное удивление.
— Но это же противоречит моим многолетним наблюдениям! И наблюдениям зарубежных коллег. Вас должны преследовать видения горящего здания… Языки пламени… Фигуры, мечущиеся вокруг… Звуки пожарных сирен… В сотый, в тысячный раз вы должны задавать себе вопрос, который не дает вам покоя: был ли я прав, пойдя на этот опасный шаг? Стоило ли рисковать головой? В чем, в чем, черт подери, роковая ошибка?
— Ошибки не было, — спокойно сказал Димитров.
Вольф наклонился к нему, спросил вкрадчивым голосом:
— Вы считаете? Значит, все идет по плану?
— Напротив, план сорвался.
На безупречно гладком, высоком челе Вольфа выступили капельки пота.
— Вы это признаете? — почти шепотом спросил он.
— Я был убежден в этом с самого начала. Теперь это стало очевидным для всех. — Он сделал короткую паузу. — Разве ваш визит не доказательство полного провала тех, кто вас сюда послал?
Вольф побледнел. Нервно вытащил благоухающий чистый платок, вытер им ладони, сказал устало:
— Вы мне не верите, господин Димитров. Очень, очень жаль… Я не политик, я только ученый, сострадающий поверженным и несчастным. Мог бы, кстати, похлопотать и за вас, чтобы облегчить вашу участь. Не божеское это дело — обижать меня подозрениями.
— Послушайте, Вольф… — Димитров поднялся, давая понять, что спектакль окончен. — Я знал, что ваши хозяева не остановятся ни перед чем для достижения своих преступных целей. Но то, что они пустятся на такие трюки, я все же не допускал.
…Назавтра, едва судьи заняли свои места, Димитров потребовал слова для внеочередного заявления.
— Я протестую, — громко сказал он, обращаясь к притихшему залу, — против незаконной попытки спровоцировать меня на так называемую искренность, которую предпринял вчера ради каких-то научных целей некий референт Вольф. Он пришел ко мне в камеру, чтобы склонить меня на доверительный разговор. Но ему пришлось убраться ни с чем. Я считаю в принципе недопустимой самую попытку в ходе процесса добывать через таких «ученых» материалы против обвиняемого. И я требую установить, чье задание выполнял этот провокатор.
Прокурор поднялся со своего места, чтобы ответить, но зал уже снова наполнился гулом, журналисты бросились к телефонам (газеты ждут не дождутся сенсаций!), судья Бюнгер отчаянно звонил в колокольчик, тщетно призывая к тишине и порядку…
СВИДЕТЕЛИ
Свидетелей обвинения прокурор назвал «лучшими, честнейшими, благороднейшими людьми» и — еще того хлестче — «гордостью новой Германии». Что и говорить, компанийка подобралась — нарочно не придумаешь; двадцать полицейских, два шпика на жалованье, шесть «общественных» провокаторов, два вора-рецидивиста, восемь государственных чиновников, кормящихся из нацистской казны, три фашистских депутата рейхстага, семь активистов гитлеровской партии, один сумасшедший…
Словом, на этих «честнейших» людей вполне, казалось, можно было положиться. И однако…
Допрашивали привратника того дома, в котором жил президент рейхстага Герман Геринг. Его дом был связан с рейхстагом подземным ходом. За несколько дней до пожара, рассказывал привратник, он часто, особенно в ночные часы, слышал шум, доносившийся из подземных коридоров. О подозрительных голосах и топоте сапог он доложил самому шефу. Тот добродушно посмеялся: «Ты еще не дорос до галлюцинаций, дружище. Слишком молод…»
Привратник смолчал, но «галлюцинации» не прекратились. Чтобы проверить свои подозрения, он с вечера перевязал дверную ручку подземного хода тончайшей коричневой ниткой, совершенно сливавшейся с цветом двери. Утром он нашел нитку порванной. На следующий вечер он повторил свой эксперимент. И опять — разрыв…
— Я требую, — сказал Димитров, — подробнейшим образом занести в протокол эти исключительно важные показания свидетеля.
— Отклоняется! — огрызнулся Бюнгер. — Данные показания не имеют отношения к делу. Никто не может гарантировать, что привратник соблюдал правила, исключавшие возможность случайного или самопроизвольного разрыва нитки, Вы свободны, свидетель. Суду все ясно…
Защитники Торглера и Ван дер Люббе — в черных мантиях, с традиционными шапочками на макушках — знаками выражали свое полное согласие с судьей.
— Господин председатель, — воскликнул Димитров, — почему это суду уже все ясно? Ведь процесс пока не закончился…
В зале раздались смешки. Что ж, пусть смеются сколько угодно, а процесс ведет он, Бюнгер, ведет так, как этого требуют руководители партии и государства. И на все остальное ему наплевать. На совесть — прежде всего…
…Имя очередной свидетельницы обвинения, которое назвал прокурор, ничего Димитрову не говорило, как, впрочем, не говорили имена и всех остальных. Но когда эта свидетельница — костлявая, остролицая дама неопределенных лет в длинном, чуть не до пят, платье, — когда она, кутаясь в потертый меховой воротник, бодро просеменила к судейскому столу, лицо ее показалось Димитрову знакомым. Он определенно встречался с ней, но где? Когда?
«Неужели стала сдавать память?» — подумал он, стараясь преодолеть головную боль. Эта боль мучила его уже не один день, но он не решался попросить даже пирамидона: таблетки-то ему, конечно, дали бы, только кто поручится, что это будут за таблетки.
Дама торопливо принесла присягу и, не дожидаясь вопросов, приступила к рассказу. Это был красочный рассказ о том, как она своими глазами («Клянусь здоровьем моих дорогих деток!») видела «вот этих болгар» вместе с Торглером и Ван дер Люббе: они о чем-то шептались, подозрительно оглядываясь вокруг.
— Где же это было? — спросил Димитров, терзаясь от мысли, что никак не может вспомнить эту говорливую лгунью.
— В ресторане «Байернхоф», — поджав губы, ответила дама.
— Когда?
Дама выпалила на одном дыхании:
— Двадцать третьего февраля тысяча девятьсот тридцать третьего года, в два часа дня…
Было не до шуток, но Димитров с трудом сдержал улыбку:
— Как это вам, госпожа, удалось в точности запомнить день и час? Вы что — готовились давать показания?
— Ну вот еще!.. — возмутилась дама. — Просто у меня прекрасная память.
Она зло посмотрела на Димитрова — первый раз за весь допрос он увидел ее глаза. И — вспомнил!.. Ну конечно, это та самая фрау, которой показывали его в тюремном коридоре. Только тогда было лето, она пришла без мехового воротника, в кокетливой соломенной шляпке, наполовину скрывавшей ее лицо. Когда он проходил мимо нее, она выглянула из-под козы-речка, уколов его своим ненавидящим взглядом.
— Господин председатель, — сказал Димитров, прижимая пальцы к вискам, — но ведь это же очевидная ложь! Свидетельница видела нас двадцать третьего февраля, а в этот день Танева еще не было не только в Берлине, но и в Германии…
— Суд разберется, — прервал его Бюнгер, — а пока, — он обратился к секретарю, — пригласите следующего свидетеля.
Следующим был крепыш в засаленном френче старинного покроя, плешивый и надутый. Болезненная бледность его квадратного лица еще больше подчеркивалась смешно торчащими пунцовыми ушами, словно приклеенными к почти голому черепу.
— Слесарь-водопроводчик рейхстага, — гордо отрекомендовался он суду и победоносно оглядел зал.
— Расскажите, пожалуйста, — чуть ли не с нежностью обратился к нему помощник прокурора доктор Паризиус, — что вам известно о пожаре в рейхстаге. Ведь вам что-то известно, не так ли?
— Да, известно, — подтвердил свидетель и громко высморкался в вышитый цветочками розовый платок. — Значит, так… Иду я как-то дня за два до пожара по коридору на третьем этаже. Время уже позднее, почти все разошлись по домам. А я решил еще раз краны проверить. И вот прохожу мимо комнат коммунистов. Слышу шум. Подозрительно мне стало: с чего бы шуму-то быть в такое позднее время? О чем говорили, конечно, не слышал. Беспокойно говорили, с волнением. И что-то вроде перетаскивали. Тяжелое… Может, бидоны, может, что еще..
— Итак, — радостно подытожил Паризиус, — вы заметили необычное оживление коммунистов и большое их скопление в рейхстаге незадолго до пожара. Я вас правильно понял?