Аркадий Ваксберг – Поединок столетия (страница 22)
Димитров стоял на трибуне перед бушующим залом Народного собрания, гордый тем, что за ним — миллионы, что за ним — правда и что он имеет счастье и мужество говорить ее вслух.
«НЕ ХОЧУ… НЕ МОГУ…»
До сих пор было неясно, кто такой Ван дер Люббе — сознательный провокатор или бессознательное орудие в руках фашистских главарей. Знал ли он в точности, на что идет, каковы будут последствия его провокации?
Газеты много писали о Ван дер Люббе, особенно в те дни, когда он был еще единственным человеком, арестованным по обвинению в поджоге. Печатали его портреты, рассказывали его биографию, описывали манеры и внешность.
Весь мир тогда узнал, что Ван дер Люббе двадцать четыре года, что он сын голландского торговца, веселый, энергичный, предприимчивый малый, успевший исколесить пол-Европы, душа компаний, не дурак выпить. Что он разговорчив и даже болтлив.
В тюрьме он требовал продолжительных прогулок, комфорта, угрожал пожаловаться «кому следует», если тюремное начальство в чем-то ему откажет. Чувствовалось, что он вовсе не печалится за свою дальнейшую судьбу.
А потом, незадолго до начала процесса, он неожиданно из тюрьмы исчез. Под строгим секретом его поместили в другую тюрьму. И что там с ним делали, никто в точности не знал. Но догадаться было не так уж трудно.
Когда открылось судебное заседание и в зал ввели Ван дер Люббе, те, кто читал о нем раньше в газетах и видел его портреты, не поверили своим глазам. Ссутулившийся, с поникшей головой и безвольно повисшими вдоль тела руками, он апатично сидел на стуле и казалось, не обращал никакого внимания на то, что происходит. Он не задал ни одного вопроса свидетелям, а когда его спрашивали о чем-нибудь, издавал какие-то странные звуки, нервно подергивая головой. К тому же он плохо слышал и плохо видел. А ведь еще совсем недавно Ван дер Люббе отличался завидным здоровьем.
Иногда случалось так, что Люббе как бы просыпался, поднимал голову и в глазах его появлялись какие-то проблески мысли. Видно было, как напрягался его слух, как мучительно он что-то вспоминал. Или только пытался вспомнить…
В один из таких моментов Димитрову удалось обратиться к судье:
— Господин председатель, у меня есть один вопрос к Ван дер Люббе.
— Один вопрос, не так ли? — переспросил Бюнгер. — Один — давайте… И только по существу.
— Да, да… Один, и только по существу… — Сейчас было не до споров с Бюнгером. Лишь бы не упустить момент. — Господин Ван дер Люббе, ответьте, пожалуйста: были ли вы знакомы до двадцать седьмого февраля тридцать третьего года со мной или с кем-либо из людей, сидящих здесь, на скамье подсудимых?
Вопрос задан в лоб — без всякой хитрости, без дипломатической подготовки. Сразу — о главном: да или нет?
Риск огромный: если Люббе сознательный провокатор, если с его участием готовилась вся операция, он, конечно, ответит «да». И попробуй тогда докажи, что это не так. Опровергнуть его ложь будет делом труднейшим. А к «уликам» против Димитрова и его товарищей прибавится еще одна, да какая! Недруги возликуют. Димитров сам себя утопил.
Люббе поднялся не сразу. Сначала он неподвижно сидел на своем месте, потом повернулся к Димитрову, часто заморгал, беззвучно шевеля губами.
— Нет, мы не были знакомы, — неожиданно вскочив, выкрикнул он и тяжело опустился на стул, вобрав голову в плечи.
Зал зашумел. Несколько минут Бюнгер наводил порядок, а когда наконец он смог обратиться к Люббе за «разъяснениями», тот уже снова был не от мира сего: поникшая голова, руки, повисшие, как плети, и полное молчание в ответ…
По случайно оброненным свидетелями фразам и газетным сообщениям Димитрову удалось постепенно воссоздать недавнее прошлое Ван дер Люббе — этого спившегося, потерявшего человеческий облик бродяги, которого фашисты подобрали в ночлежке и, посулив безнаказанность и богатство, сунули в его руки горящий факел.
Так безвестный человек, один из тех, кого называли «отбросами общества», вдруг попал в историю, И вряд ли он в точности мог предвидеть, на что идет.
Прошло еще несколько дней. И как-то, во время чтения протоколов следствия, вдруг послышалось — сначала едва-едва, а потом все громче и громче — бессвязное бормотание Ван дер Люббе. Бюнгер попробовал его перекричать, но на этот раз Люббе никак не хотел угомониться.
— Вы что-нибудь хотите сказать? — неуверенно спросил Бюнгер.
Впервые Ван дер Люббе заговорил, как нормальный человек. Голос его дрожал:
— Когда же меня приговорят? Хватит… Я устал…
Судья растерялся. Уж этого-то он никак не ожидал услышать.
— Закончится следствие, тогда и вынесут приговор, — только и нашелся он что ответить.
— Скорей бы… — вздохнул Люббе. — Больше не могу… Меня обманули… Понимаете, обманули… Я не хочу есть по шесть раз в день. А то и по семь. И после каждой еды еще пристают: вкусно ли было, доволен ли я?.. Не хочу… Не могу…
Люббе замолчал. По его щекам текли слезы, и он размазывал их тыльной стороной ладони, всхлипывая совсем по-детски.
— Разрешите вопрос, — быстро сказал Димитров. — Требуется уточнение…
— Никаких вопросов, — заявил Бюнгер. — Вы же видите; подсудимый устал. Объявляется перерыв.
«Отдых» длился куда дольше обычного. А когда заседание возобновилось, Ван дер Люббе сидел в привычной своей позе, отрешенный от всего земного. О чем бы его ни спрашивали, он только мычал и тихонько смеялся.
Как видно, в перерыве он успел уже «вкусно» поесть…
ВИЗИТ ГОСПОДИНА ВОЛЬФА
По воскресеньям суд не заседал, и Димитров с самого утра принимался за работу. Разложив на койке, на табуретке, прямо на коленях свои выписки и блокноты, он готовился к очередным допросам. Его рабочие тетради заполнялись короткими фразами, а то и отдельными словами, смысл которых и назначение были понятны ему одному. Подчас единственному слову предшествовали настойчивая работа мысли, долгий поиск тактически правильного решения, которое на следующий день отливалось в чеканные по своей точности формулировки ходатайств или в убийственно меткий вопрос завравшемуся свидетелю — вопрос, который сражал наповал.
И на этот раз Димитров сидел, склонившись над кипой бумаг (даже от прогулки он отказался, чтобы зря не терять ни минуты), когда в неурочный час лязгнули засовы и в едва приоткрывшуюся тяжелую дверь протиснулся поджарый человечек неопределенного возраста, С этим господином Димитрову раньше встречаться не приходилось.
«Журналист, должно быть», — почему-то подумал Димитров. В последние дни до него дошел слух, что какому-то фашистскому газетчику дадут возможность взять у него интервью.
— Добрый день, господин Димитров, — сладко сказал пришедший. — Мне крайне жаль беспокоить вас в святые часы воскресного отдыха. Впрочем… — Он развел руками и с укоризной покачал головой, разглядывая бумаги и книги, заполнившие камеру. — Кажется, вы трудитесь, презрев заветы учителя нашего. Нехорошо, господин Димитров, не по-божески это. Воскресенье — для отдыха и молитвы, не так ли?
Он тараторил без умолку, словно боялся, что Димитров прервет поток его красноречия и тщательно отрепетированная речь захлебнется на полуслове. Но Димитров не прерывал: ошеломленный внезапностью появления нежданного гостя, он быстро пришел в себя и в упор разглядывал «оратора», пытаясь как можно скорее понять цель его визита. «Журналист, — опять подумал Димитров. — Слишком развязен и медоточив…»
— Бог мой, простите, — спохватился человечек. — Забыл представиться! Референт Вольф, доктор философии и психологии. Так что перед вами немецкий ученый…
— Польщен безмерно, — прервал его Димитров. — Чему обязан вашим посещением, господин ученый?..
Вольф постарался не заметить иронии. Его не смутило и то, что «хозяин» не пригласил его сесть; бесцеремонно смахнув с табуретки лежавшие на ней книги, он уселся и вытащил из кармана блокнот.
— Я вам все сейчас объясню, — сказал Вольф. — Вы, я полагаю, человек достаточно грамотный, чтобы меня понять. Постараюсь говорить как можно понятней, чтобы не перегружать вас научной терминологией.
Димитров улыбнулся: пока что Вольер забавлял его.
— А вы не старайтесь, валяйте по-научному. Если что будет неясно, я спрошу.
И опять Вольф не обиделся. По инструкции ему это не полагалось.
— Прекрасно, прекрасно, — закивал он головой, — я был уверен, что мы найдем общий язык. Видите ли, я работаю сейчас над одной монографией о психологии переживаний преступников, ожидающих приговора и возмездия за свои злодеяния. Ваши наблюдения за самим собой могли бы стать ценнейшим экспериментальным материалом. Надеюсь, в моей книге они займут почетное место. В каком-то смысле мы окажемся соавторами…
Он скромно улыбнулся своей шутке.
Выгнать его сразу?.. Это было проще всего. Провокатор работал грубо, хотя те, кто задумал этот спектакль, наверно, восхищались своей изобретательностью и не сомневались в успехе. Нет, выгнать всегда успеется! Куда спешить? Лучше дать ему выговориться: этот упивающийся собою «ученый»-болтун, несомненно, расскажет кое-что интересное.
— Быть вашим соавтором, — учтиво сказал Димитров, — для меня слишком непомерная честь. Я буду счастлив просто оказать вам посильную помощь.