Аркадий Лаптев – Поющие в Крыжовнике (страница 1)

Аркадий Лаптев

Поющие в Крыжовнике

Глава

Книга вторая

Поющие в Крыжовнике

ПРОЛОГ

Энтузиасты утреннего перегара.

Давайте знакомиться. Вот они — люди, которым суждено изменить этот мир. Или хотя бы испортить его до неузнаваемости.

Афоня. Сантехник. Алкоголик. Не просто сантехник — философ. Он был из той породы людей, которые могут починить унитаз голыми руками, а потом прочитать лекцию о тщете бытия, используя в качестве метафоры сорванную прокладку. Одет в своё, в грязное. Это не стиль, это состояние души. Он нюхает просроченную колбасу как сомелье, угощает друзей тёплым пивом и верит, что ферментация — лучшее лекарство от всего. Когда нужно решить проблему — Афоня пускает в ход убеждение. Не женат. Почти.

Федос. Лучший друг Афони. Алкоголик в пятом поколении с лицом интеллигента. Тощий. Носит болотный плащ. Вечно хочет в туалет, но денег нет. Именно он станет главным злодеем в жизни одной журналистки. Федос — человек импульса. Захотел — украл. Захотел в туалет — прокрался на цыпочках. Захотел, есть — съел просроченную колбасу. Последствия его не волнуют. А зря. Потому что последствия обычно пахнут.

Катя. Журналистка. Тридцать пять лет. Белые кроссовки. Была не замужем, но очень хотела. Теперь — лишилась карьеры и сошла с ума. Причина её безумия — Федос. Точнее, его падение из туалетной кабинки прямо в прямой эфир. Катин смех ломает стёкла, пугает негров и заставляет Федоса бежать босиком через лес. Она ищет Афоню — того самого сантехника, с которым познакомилась в клубе «Малиновый туман». Она не знает, что Афоня и Федос — друзья. Когда узнает — миру конец.

Сугроб. Старик. Нищий. Прибыл издалека. Из далёкой страны. Из Колумбии. Как он оказался в этом городе — загадка. Он глух. Он получил СМС от Афони «2000 биткоинов» и поверил. С тех пор чувствует себя миллионером, временно стеснённым в средствах. Говорит мало, но когда говорит — всем страшно. Сугроб — хитёр и жаден. После того как банда разнесла квартиру, он схоронился у бабки с козой. Бабка его боится. Коза — уважает.

Яшка. Вид науке неизвестный. Возраст не определён. Лексикон — одно слово: «Якши!». Этого достаточно. Яшка крадёт просрочку из мусорных баков, улыбается и излучает такую энергию, что рядом с ним всегда рой мух. С детства никогда не мылся. На голове круглый год шапка петушок. Одет просто в грязное вонючее старьё.

Хмурый. Русский богатырь. Только не в былинах, а в такси. Пытался работать. Первый клиент — дед с геморроем. Второй — женщина, которая избила его сумкой, назвала узбеком и разодрала лицо. Хмурый принял решение: больше не работать. Только бухать.

Он продаёт всё и уходит в кругосветное путешествие пешком.

Вот они все. Шестеро человек, которые не должны были встретиться. Но встретились.

А теперь — что было дальше.

Дальше была квартира. Элитная. Её хозяйка, Тамара, воровка со склада, улетела в Турцию, оставив ключи. Бригада Афони должна была сделать ремонт. Вместо сантехники они нашли бар. Коньяк «Реми Мартен» 1976 года. Чёрная икра. Страсбургский паштет. Они закатили такой пир, что квартира превратилась в щепки. В прямом смысле.

Потом встали на лыжи. Буквально. Потому что другого транспорта не было. И пошли в побег.

Сугроб схоронился у бабки с козой. Сидит в сарае, считает биткоины, которых нет, и ждёт весны. Бабка его подкармливает. Коза — охраняет.

Яшку Афоня навязал молодой семье из Мордовии. Убедил. Объяснил, что это редкий вид, почти ручной, почти говорящий. Семья поверила. Теперь у них живёт Яшка. Ест всё подряд, гадит везде и воняет. Говорит «Якши!». Пугает соседей.

Афоня с Федосом ломанулись на поезде. У них нет билетов. У них нет плана. У них есть только просроченная колбаса, тёплое пиво и полная уверенность, что всё будет хорошо.

Катя их ищет. В основном Афоню. Она не знает, что главный злодей её жизни — Федос, человек в болотном плаще, который упал на неё из туалета, — и есть лучший друг её потенциального мужа. Но она узнает. Обязательно.

А пока — поезд стучит колёсами, вагон наполняется перегаром. Впереди — море, солнце и совсем немного фекалий. Но сначала, снится мне деревня Родина моя.

Глава первая

Сказ о том, как великий сон рухнул под тяжестью корыта, а наследство Фроси оказалось не тем, чем казалось.

Сон Афони заканчивался. Он стоял на вершине мира, в своём шикарном кабинете, с видом на весь город. Рядом стоял Федос — представительный, в смокинге, с часами Patek Philippe на запястье, и докладывал о квартальной прибыли. Галина Ивановна, одетая в вечернее платье, принесла ему коньяк 1976 года. Сугроб в золотом халате пересчитывал биткоины на новеньком ноутбуке. Яшка жевал сыр с фольгой, но теперь это был дорогой пармезан. Катя, которая наконец-то вылечила всех, от содомии теперь работала главным психиатром страны, улыбалась ему из-за стола.

— Афоня, — сказала она нежно (и, что самое страшное, тихо). — Ты гений. Мы все тобой гордимся.

— Я знаю, — ответил Афоня и затянулся сигаретой «Винстон», которую ему только что зажгли личные помощники.

И тут — реальность нанесла ответный удар.

БАМ!

Что-то с грохотом рухнуло в сенях. Гулко, размашисто, с таким звуком, будто кто-то решил разобрать избу по бревну, но передумал на середине и просто всё бросил.

Афоня дёрнулся. Его веки задрожали. Коньяк превратился в остатки вчерашнего самогона, который стоял на тумбочке и теперь угрожающе покачивался. Кабинет исчез. Вместо него — бревенчатые стены, закопчённый потолок и запах, который не выветривался отсюда, наверное, со времён Ивана Грозного.

Он лежал на старой кровати. Металлической, с продавленной сеткой, которая когда-то была панцирной, а теперь напоминала рельеф местности после бомбёжки. Перина, набитая сеном, давно просела, и каждое движение отдавалось хрустом в позвоночнике.

СКРИП-СКРИП-СКРИП — жалобно застонала кровать, когда Афоня попытался пошевелиться.

В сенях снова загремело. Кто-то, судя по звукам, решил повторить свой акробатический этюд, но на этот раз добавил в него дрова и старые тыквы.

БУМ-БУМ-БДЫЩ! — БАХ!

Афоня приоткрыл один глаз.

Прямо над ним висела лампа — простая, на проводе, с керосиновой лампой, которая, кажется, помнила ещё Ленина. Провод был скручен синей изолентой — той самой, какой Федос когда-то чинил очки. Изолента, кстати, была той же марки. Видимо, в этом мире ничего не менялось, кроме стоимости водки и состава просроченной колбасы.

Потолок был закопчённым, с тёмными следами от копоти, которая скапливалась годами. На стенах — старые газеты вместо обоев. «Правда» за 1985 год. «Известия» за 1987-й. И одна, самая почётная, — «Аргументы и факты» .

И тут дверь в комнату распахнулась.

Нет, не распахнулась. Она влетела вместе с тем, кто в неё влетел. А точнее — с ДЯДЕЙ ЕГОРОМ, который, судя по всему, решил, что лучший способ войти — это сделать это кубарем, прихватив по пути всё, что плохо лежит, и то, что хорошо, но не прибито.

Дядя Егор был лет тридцати пяти, хотя на вид — все пятьдесят. Местный деревенский дурачок. Не буйный, но выпить любил. Очень любил. До такой степени, что его словарный запас, видимо, остался где-то на дне третьей бутылки и уже не собирался всплывать.

На нём была фуфайка — старая, ватная, с дыркой на локте, из которой торчала вата. Штаны — чёрные, когда-то парадные, а теперь просто грязные. На ногах кирзовые сапоги.

На голове у дяди Егора красовалась шапка. Не простая, а как у Ленина. Та самая, кепка с козырьком, которую вождь мирового пролетариата носил на субботниках. Теперь она украшала голову местного алкоголика, который только что исполнил акробатический этюд, достойный цирка шапито.

В руках дядя Егор держал связку макулатуры. Журналы — «Мурзилка», «Крестьянка», «За рулём». Газеты — «Правда», «Известия», «Комсомольская Правда». Вся стопка была перевязана бельевой верёвкой и весила килограммов пять, не меньше.

Как он вошёл — загадка. Он кувыркнулся раз, второй, подпрыгнул, задел головой притолоку, сбил корыто, которое висело на гвозде (отсюда и первый взрыв!), собрал по пути дрова, старые тыквы, веник и, возможно, чужую кошку, и наконец ввалился в комнату, где мирно храпел Афоня.

— А-а-а-а! — протянул дядя Егор, останавливаясь прямо перед кроватью, и замер, покачиваясь.

Афоня, который только что видел себя великим начальником, теперь смотрел на это чудо природы. Его глаза — один ещё заплывший после вчерашнего, другой просто мутный — медленно переваривали увиденное.

Дядя Егор улыбался. Беззубо. Широко. Радостно.

— Я на момент! — выпалил он. — Я на момент!

Афоня простонал. Он попытался понять, что означает «я на момент». Может, он вовремя? Может, он напоминает о чём-то? А может, просто повторяет единственную фразу, которую помнит после третьего литра самогона.

— Я на момент! — повторил дядя Егор, подходя ближе и начиная трясти Афоню за плечо.

— Пусти, — прохрипел Афоня, отмахиваясь. — Дай поспать.

— Не спать! — дядя Егор тряс сильнее. — На момент! Я на момент!

Он протянул Афоне стопку макулатуры. Стопка была такой высокой, что закрывала лицо дяди Егора, виднелась только шапка-ленинка.

— Вот, — сказал дядя Егор, — принимай наследство. Это архив Фроси.