Аркадий Лаптев – Люди в Грязном (страница 2)

Женщины переглянулись, и та, что в платке, затараторила:

— У нас вчера в доме мужчина умер... Хороший такой... Собираем на похороны... Кто сколько может, кто сколько может... Вы уж не откажите...

Вторая вторила, как эхо:

— Кто сколько может, кто сколько может... Сколько не жалко...

Они тараторили, перебивая друг друга, так что слова слипались в один ком: «мужчинаумерсобираемнапохороныктосколькоможет».

Федос молчал. Он полез в карман. В кармане, как обычно, было пусто, но в самой глубине, в складке подкладки, завалялась мелочь. Он выгреб всё, что было: два по рублю, пятак, три по десять копеек, мятая бумажка непонятного достоинства и пуговица.

— Нате, — сказал он и вывалил сокровище женщинам в пакет.

Женщины синхронно заглянули в пакет. Их лица на мгновение выразили то, что обычно выражают лица людей, которым подали пуговицу вместо денег. Но они быстро справились.

— Спасибо, сынок, — прошелестели они. — Тебе воздастся... И близким твоим... И дому твоему...

И, не договорив, они развернулись и очень быстро, очень-очень быстро побежали вниз по лестнице. Их шаги простучали по ступенькам, как азбука Морзе, которую отбивает испуганный дятел. На площадке между этажами та, что повыше, споткнулась о пустую бутылку, но даже не замедлилась — лишь взмахнула рукой и исчезла за поворотом.

Федос постоял, глядя в пустой проём. Снизу донёсся стук подъездной двери. Потом тишина.

Он закрыл дверь, задвинул засов-гвоздь и побрёл обратно к матрасу.

— Кто там? — спросил Афоня, не открывая глаз.

— Похороны, — ответил Федос. — У кого-то. Две бабки собирают.

— А много дал?

— Двадцать рублей и пуговицу.

Афоня помолчал.

— Ну, пуговица — это хорошо.

И снова захрапел. А Федос сидел на матрасе, смотрел на рыбью голову, и в его груди теплилось чувство выполненного долга. А теперь пора и завтракать.

Сковородка шкворчала. Федос, вооружившись ножом, который когда-то был опасной бритвой, а теперь — универсальным инструментом, священнодействовал над плитой. Плита была старая, газовая, с конфоркой, которая зажигалась только спичками и с третьей попытки. Первые две попытки ушли на ругань и лёгкий хлопок, от которого у Федоса подпалилась бровь. Но результат того стоил: яичница шкворчала, пузырилась и пахла так, что даже рыбья голова на столе, казалось, немного ожила и принюхалась.

Федос водрузил сковородку прямо на газету. На депутата. Тот, уже покрытый рассолом и пельменным моноклем, теперь принял на себя ещё и горячее дно. Яичница была поделена по-братски: Афоне — два глаза и край, Федосу — всё остальное.

Затем Федос достал из-под стола бутылку. «Белая Горячка» — гласила этикетка, нарисованная, видимо, самим производителем, потому что буквы плясали, а слово «водка» было написано с двумя «т» и одной «к». Водка была мутной, как утренний туман над Лимпопо, но другой не было. Федос разлил остатки по двум гранёным стаканам. В одном стакане плавал дохлый комар. Федос выловил его пальцем, щелчком отправил в угол и сказал:

— Самим мало.

Выпили. Закусили. Помолчали.

— Помнишь деревню? — спросил Афоня, отрезая край яичницы ножом, который до этого резал колбасу, хлеб и, кажется, линолеум.

Федос кивнул.

— А море? — продолжал Афоня. — Ашот. Чурчхела. Помнишь, как ты чурчхелу...

— Помню, — вздохнул Федос. — Ещё б её не помнить.

— А Африка, — Афоня поднял стакан. — Яшка. Король. Дворец из говна и палок.

Федос улыбнулся, но в глазах была тоска.

— И чего нам в Африке не сиделось? Там тепло. Бананы. Жён — сорок штук. У меня пять было.

— Так надо, — сказал Афоня. — Это путь самурая.

— Какого ещё самурая?

— Самурай, Федос, идёт не туда, где тепло. Самурай идёт туда, где трудно. Где снег. Где холод. Где водка «Белая Горячка». Где просроченная колбаса. И он не ноет. Он ест яичницу и молчит.

Федос помолчал. Потом заглянул в бутылку. Там было пусто. Заглянул в карман. Там тоже.

— Денег нет, — констатировал он. — Всё пропито. Даже мелочь, что на похороны отдал, и та — последняя.

— Да, — согласился Афоня. — Положение — хуже некуда.

Повисла пауза. Рыбья голова смотрела с укором. Депутат под сковородкой, казалось, тоже укорял, но уже с сарказмом.

— Слышь, Афоня, — Федос понизил голос. — А что, если нам... это... пойти на дело?

— На какое дело?

— Ну... стать двумя бабками. И начать шакалить деньги по квартирам. На похороны соседей.

Афоня поперхнулся яичницей.

— Ты что, Федос? Мы ж не мошенники!

— А кто мы?

Афоня задумался. Потом посмотрел на бутылку «Белой Горячки». Потом — на рыбью голову. Потом — на свои ботинки, которые не снимал третью неделю.

— Ладно, — сказал он. — Уговорил. Но не потому что я мошенник. А потому что нам нужен начальный капитал. Для более крупных операций.

— Для каких? — оживился Федос.

— Для таких, — отрезал Афоня. — Главное, деньги найди.

Федос полез в шифоньер.

Шифоньер был старый, скрипучий, с зеркалом, в котором отражался только ужас. Афоня никогда не открывал его без нужды. Там, в недрах, хранилось то, что осталось от прежних жильцов, прежних родственников и прежней жизни, которую Афоня пытался пропить, но не смог. Потому что вещи были очень страшные.

Федос извлёк на свет два платья. Первое — серое, в мелкий цветочек, который, казалось, был живым и расползался по ткани. Второе — коричневое, с люрексом, который не блестел, а тускло мерцал, как болотный газ. К платьям прилагались: платок пуховый, но траченный молью настолько, что напоминал рыболовную сеть; парик соломенного цвета, свалявшийся в комок; туфли тридцать седьмого размера (Афоня носил сорок второй); и бусы, которые при ближайшем рассмотрении оказались макаронами, покрашенными лаком для ногтей.

— Это что? — спросил Афоня, брезгливо беря парик двумя пальцами.

— Это имидж, — ответил Федос. — Бабки должны выглядеть убедительно. Чем страшнее бабка — тем больше подают. Убогих на Руси жалеют. Красивых — нет. Так что это наша униформа.

— Логично, — признал Афоня.

И они начали наряжаться.

Федос натянул серое платье. Оно затрещало по швам, но выдержало. Сверху повязал платок, предварительно вытряхнув из него остатки моли. Моль, кстати, никуда не улетела — она пересела на матрас и стала ждать развития событий. Афоня облачился в коричневое. Платье было ему коротко и открывало волосатые ноги в ботинках. Парик он водрузил на голову, не расчёсывая. Парик смотрел в разные стороны и придавал Афоне вид человека, которого только что ударило током.

— Ты на бабку не похож, — сказал Федос, оглядывая товарища. — Ты похож на трансвестита, которого выгнали из цирка.

— А ты похож на пугало, которое спёрли с огорода, — парировал Афоня.

— Отлично, — сказал Федос. — Значит, нам подадут.

Он взял целлофановый пакет. Встряхнул его и проверил на дырки. Дырок не было — для мелочи сойдёт.

— Стой, — сказал Афоня. — А легенда?

— Какая легенда?

— Ну, у тех бабок легенда была: мужчина умер, собираем на похороны. А у нас кто умер?

Федос задумался. На его лице отразилась напряжённая работа мысли — редкое зрелище, похожее на попытку завести двигатель зимой. Потом он просиял:

— А у нас умерла женщина. Вслед за мужем отправилась, не выдержав разлуки. Это же логично. У них там горе, а у нас — горе вдвойне.