Аркадий Лаптев – Люди в Грязном (страница 1)

Аркадий Лаптев

Люди в Грязном

Книга третья

Люди в Грязном

Пролог

Два кредо, или Краткий курс выживания в условиях гравитации.

Если вы когда-нибудь просыпались в собственной обуви с чувством, что вчерашний день был лучшим в вашей жизни, хотя вы решительно ничего не помните — добро пожаловать в мир Афони и Федоса. Эти двое не просто жили в городе Сантехников, они были его ферментами, его дрожжами, тем самым осадком, без которого напиток жизни был бы пресен и не бил по голове.

Они не были героями в привычном смысле. Герои спасают мир, платят налоги и умирают молодыми. Афоня и Федос мир не спасали — они его сбраживали. Всё, к чему они прикасались, начинало бродить, пузыриться и выделять спирт. Это не было пороком. Это была технология.

Кредо Афони (Философия ферментации):

Афоня считал, что Вселенная — это огромная бочка с брагой. Всё в мире бродит. Капуста квасится. Виноград сбраживается. Молоко скисает, превращаясь в кефир, а кефир, в свою очередь, в мудрость. Человек, по мнению Афони, тоже должен бродить. Лежать на диване, накапливать внутренний градус, взаимодействовать с дрожжами бытия. Торопиться некуда. Смысл жизни не в том, чтобы куда-то бежать, а в том, чтобы дойти до кондиции.

— Смотри, Федос, — говорил он, разглядывая на свет мутную бутылку, — это не просто водка. Это слеза вселенной. Она плачет от того, что мы все когда-нибудь умрём. Но плачет она именно спиртом. Значит, внутри трагедии всегда сидит оптимизм. Надо только уметь его выпить.

Алкоголизм Афони не был бегством от реальности. Он был формой её познания. Трезвый человек видит мир разобранным на детали: грязный пол, немытые окна, просроченная колбаса. Пьяный видит картину целиком: пол — это земля, окна — это небо, колбаса — это плоть. Всё едино. Всё бродит. И Афоня, лёжа на панцирной кровати, чувствовал себя не тунеядцем, а закваской. Если он сегодня не выпьет, завтра мир просто скиснет неправильно.

Кредо Федоса (Грабь награбленное и пропивай, пока не поймали):

Федос был проще. Если Афоня был философом ферментации, то Федос — практиком экспроприации. Он искренне, до дрожи в левом глазу (том самом, что дёргался после встречи с кукушкой), верил, что собственность — это кража. А раз так, то кража у собственников — это восстановление справедливости.

— Понимаешь, Афоня, — объяснял он, доедая чужую колбасу, — есть закон кармы. То, что у тебя украли — украдено было у кого-то до тебя. Наша задача — изъять это из порочного круга и перевести в благородную форму. В водку. Потому что водку украсть нельзя. Её можно только выпить. Это конечный этап.

Он не был вором в законе. Он был стихийным перераспределителем. Всё, что плохо лежит, должно быть пропито, пока за ним не пришли. И приход этот, как подсказывало Федосу его чутьё (и трясущийся глаз), был неизбежен. Поэтому медлить нельзя. Жизнь — это спринт от одной рюмки до другой, а между ними — короткие перебежки с чужой мелочью в кармане.

Вместе они составляли идеальный тандем. Афоня обеспечивал теоретическую базу. Федос — материальную. Один лежал и бродил. Второй бегал и добывал. Оба были счастливы ровно до того утра, когда в их дверь постучали две старухи с пакетом и таким количеством наглости, какое не снилось даже им.

Глава 1.

Сказ о том, как две старухи-побирухи, пробегая мимо, завербовали двух алкашей в похоронный бизнес.

Утро в хрущёвке наступило не сразу. Оно долго мялось в коридоре, спотыкалось о разбросанные ботинки и, наконец, нехотя вползло в комнату сквозь немытые стёкла.

Афоня спал на старой панцирной кровати. Кровать была из той породы вещей, которые не ломаются, а лишь обрастают легендами. Панцирная сетка провисла до самого пола, и Афоня лежал в ней, как в гамаке, только без моря и в одежде. Каждый его вдох сопровождался скрипом пружин, а выдох — лёгким присвистом, словно где-то в груди у него тихо умирала губная гармошка. Он спал в ботинках. В тех самых, в которых прошёл пол-России, а потом ещё пол-Африки. Ботинки были предметом спора с Федосом, который утверждал, что обувь надо снимать, но Афоня считал, что настоящий сантехник должен быть готов к прорыву в любую минуту.

Федос спал в углу, на старом матрасе, который когда-то был белым, а теперь приобрёл цвет трудовой мозоли. Он, в отличие от Афони, ботинки снял. И зря. Потому что вонь от его немытых ног, прошедших огонь, воду и туалетную кабинку, теперь разъедала чугунные батареи. В прямом смысле. На батарее, той, что стояла у ног, уже облупилась краска. Ржавчина, казалось, наступала не от старости, а от ужаса. Воздух в квартире был плотным, как кисель. Он пах пельменями, пеплом, носками Федоса и лёгкой ноткой просроченной «Докторской», которая ещё вчера казалась Афоне лекарством, а сегодня уже сама просилась на покой.

На обшарпанном столе царил натюрморт эпохи застоя. Полбанки огурцов. Рассол из банки вытек, и теперь по газете, служившей скатертью, расползалось мутное пятно. Газета, к слову, была рекламной. С первой полосы улыбался депутат — человек с лицом человека, который недавно откинулся с кичмана и теперь предлагал избирателям «светлое будущее и достойную жизнь». Пятно от рассола как раз накрывало его лозунг «Голосуй за стабильность», и от этого казалось, что депутат немного вспотел. Рядом с банкой сиротливо стояла тарелка с недоеденными пельменями. Один пельмень, видимо, оказался слаб духом и упал на газету, приклеившись к депутатскому лбу, как монокль. Тут же — пепельница, переполненная окурками, из которой, как флаг, торчал обслюнявленный бычок. И, наконец, жемчужина композиции — обглоданная рыба. От неё остались только кости и голова. Голова смотрела на Афоню с немым укором. Рядом лежал кусочек хлеба, надкусанный и забытый.

В дверь постучали.

Сначала посетитель, видимо, жал на звонок. Но звонок не работал уже сто лет. Афоня ещё при заселении, в порыве философского гнева, вырвал его с мясом, сказав: «На дому не принимаю». Теперь на месте звонка торчали два скрученных проводка, которые постоянно, желающих позвонить, били током.

Поэтому стучали. Стучали настойчиво. Возможно, ногой.

Бум. Бум. Бум.

Дверь, державшаяся на честном слове и трёх гвоздях, вздрагивала. Со стены в коридоре слетел отрывной календарь за 1997 год. Афоня во сне перевернулся на бок, пробормотал: «Галина Ивановна, я больной» — и снова захрапел. Федос, напротив, заворочался. Его мозг, даже в отключке, чуял опасность. Стук был слишком ритмичным. Так стучат либо менты, либо кредиторы, либо женщины, с которыми ты вчера познакомился, а сегодня уже женат.

Бум! Бум! Бум!

Настойчивей. Теперь уже точно ногой. Старая советская дверь, обитая дерматином, гудела, как барабан. Рыбья голова на столе подпрыгнула. Пельмень-монокль скатился с депутатского лба. Афоня открыл один глаз.

— Кого там черти принесли? — прохрипел он, не меняя позы.

Федос сел на матрасе, дико озираясь. Его левый глаз дёргался — привет от кукушки.

— Афоня, это за мной, — прошептал он. — Или за тобой. Или за нами обоими.

— Лежи, — сказал Афоня. — Может, уйдут.

Но они не ушли. Бум. Бум. Бум. Дверь уже начинала прогибаться. С потолка посыпалась побелка. Где-то в глубине квартиры что-то упало — кажется, вешалка, которая держалась на соплях.

— Открывай, — вздохнул Афоня. — А то дверь вынесут. И кто будет новую ставить? Я не буду. Ты не умеешь. Открывай.

Федос нехотя поплёлся к двери. Каждый шаг давался ему как подвиг. Во-первых, он ещё не до конца проснулся. Во-вторых, его левый глаз всё ещё дёргался после встречи с кукушкой, и мир в этом глазу двоился, отчего казалось, что в квартире две двери, два Афони и два матраса. В-третьих, он боялся. Он доковылял до двери, стараясь не дышать. Прильнул к глазку. Глазок был старый, мутный, засиженный мухами трёх поколений. Снаружи виднелось что-то расплывчатое, серое, возможно, человеческое, а возможно — и куча неприятностей. Федос отстранился, протёр глаз (оба), снова прильнул. Ничего.

— Кто там? — спросил он голосом, который должен был звучать грозно, но прозвучал как блеяние.

— Откройте, пожалуйста, — ответил не молодой женский голос.

«Пожалуйста» — это насторожило. Менты так не говорят. Кредиторы — тоже. Женщины, с которыми ты вчера познакомился, говорят «открой, скотина». А тут — «пожалуйста». Что-то новое.

Федос отодвинул засов (засов был самодельный, из гнутого гвоздя и петли, оставшейся от старого почтового ящика) и приоткрыл дверь.

На пороге стояли две женщины. Лет шестидесяти пяти и семидесяти, хотя, учитывая их образ жизни, им могло быть и сто, и двести — время в этом городе текло не по паспорту. Первая — пониже, в сером платке, завязанном под подбородком тугим узлом, который делал её лицо похожим на пельмень. Пальто на ней было когда-то драповым, а теперь — драным. В руках она держала пакет, который явно помнил ещё талоны на сахар. Вторая — повыше, сухая, как вобла, в очках. Она держалась чуть позади, переминалась и нервно теребила пуговицу, которая болталась на нитке и грозила вот-вот оторваться.

Вроде нормальные. А вроде мошенницы. Сразу не поймёшь.

Федос уставился на них. Молчание затягивалось.

— Чё надо? — спросил он наконец грозно. Получилось опять не очень грозно, но хотя бы без блеяния.