Арий Родович – Эхо 13 Забытый Род (страница 46)

Толпа зашевелилась. Журналисты кивали, фиксируя каждое слово, кто-то уже шептал в камеру вводку для репортажа.

Граф выпрямился, и в его голосе появились металлические нотки:

— Именно поэтому, учитывая, что этот монстр появился на землях, примыкающих к роду, которому принадлежит завод… Мы намерены ходатайствовать о выкупе этих заводов.

— На официальных основаниях, с достойной оплатой, — добавил барон. — Мы и так поддерживали их работу последние шесть лет, держали на своём обеспечении. Это логичный шаг — передать их в руки тех, кто реально заботится о безопасности этих мест.

Граф сжал перила подиума и почти торжественно завершил:

— Сегодня мы не только говорим о нашей победе. Мы говорим о событии, которое войдёт в летопись Красноярска.

И вот тут всё стало на свои места. Теперь понятно, зачем они собрали здесь такую толпу журналистов, зачем сгоняли камеры и объективы со всего края. Такой случай, как появление восьмого ранга, и так бы не остался незамеченным — слухи долетели бы до самой столицы Империи. Но им было мало. Они хотели, чтобы это событие осветили на всю Империю, чтобы их имена врезались в каждую новостную ленту.

И теперь понятно, что им нужно на самом деле. Они хотят полностью отжать завод. Вот только зачем? Те две-три тысячи рублей, что они выплачивают мне в месяц за аренду, для них копейки. Судя по всему, в ресторане за вечер они могут оставить больше.

Я машинально скользнул взглядом в сторону стоянки. Две дорогие машины — без сомнений, их. Стоят как памятники чужой наглости и самоуверенности.

Интерлюдия: Вечер прошлого дня.

Оглушающая тишина старого кабинета напоминала не покой, а подготовку к чему-то важному. Тяжёлые шторы поглощали дневной свет, и лишь камин разбрасывал по панелям из красного дерева золотые отблески. На массивном столе — бокал коньяка и несколько тонких папок.

Граф Сергей Петрович Корнеев сидел во главе стола, чуть наклонившись вперёд. Он листал один из отчётов, как будто там были цифры, известные ему ещё до того, как бумага попала на стол.

— Оборот за двадцать лет, — сказал он, не поднимая глаз, — порядка двадцати, может, двадцати пяти миллиардов. В год — около миллиарда двухсот.

Барон Игорь Иванович Румянцев, стоявший у камина, позволил себе короткую усмешку:

— Сорок процентов — чистая прибыль. Пятьсот миллионов, плюс-минус.

— И даже по той четверти процента, что мы… великодушно внесли в договор, — продолжил граф, медленно вращая бокал, — это около миллиона двухсот тысяч в его карман ежегодно.

Барон тихо хмыкнул:

— Сейчас он живёт на две-три тысячи в месяц и не дохнет. Даже дружина у него есть. С такими деньгами он… зашевелится.

— После этой мелочи у нас остаётся примерно полмиллиарда, — граф положил лист на стол. — Тридцать шесть миллионов — мои. Пятнадцать — твои. Всё остальное уходит герцогу.

Барон пустил кольцо дыма в сторону камина:

— И это только белая бухгалтерия.

Граф поднял взгляд.

— Герцог проведёт через завод всё, что нужно провести. Артефакты, осколки, редкие части. На бумаге — лом. На деле… — он чуть качнул бокалом, и янтарная жидкость поймала отблеск огня, — рынок, о котором не пишут в газетах.

Барон кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде понимания.

— Значит, — негромко сказал граф, — нужен повод. Что-то, что даст нам завод официально… без лишних вопросов.

— И чтобы он сам решил, что это лучший выход, — добавил барон.

Граф чуть усмехнулся и вернулся к бумагам, как будто разговор уже был завершён.

И тут раздался телефонный звонок. Несколько коротких слов разговора.

— А вот и повод. — ухмыльнулся граф.

Пресс-конференция наше время

Граф сделал полшага вперёд, выпрямился и обвёл взглядом толпу:

— Мы хотим, чтобы всё прошло честно, открыто и по закону. Наше предложение — не принуждение, а забота о безопасности края и о достойной жизни владельца земли.

Барон Румянцев кивнул, подхватывая:

— Мы не стремимся оставить барона Мечева без средств. Напротив. Мы предлагаем щедрую компенсацию — триста пятьдесят тысяч рублей.

Граф чуть улыбнулся, как будто это была редкая и благородная уступка:

— И не разом, чтобы не перегрузить казну, а равными выплатами в течение пяти лет.

— Так он сможет без спешки устроить свою жизнь, — продолжил барон, словно речь шла о старом друге. — Купить жильё в столице, обеспечить себе спокойствие.

В толпе послышался одобрительный гул, журналисты закивали, кто-то уже записывал формулировки. Слово «щедрый» явно было услышано и отложилось в их блокнотах.

Я же стоял в стороне и смотрел на них, понимая, что всё это — театральная постановка. И что за их «честностью» и «заботой» скрывается куда более хищный расчёт, о котором они, разумеется, не скажут ни слова перед камерами.

Граф чуть отстранился от микрофона, будто обдумывал что-то, затем медленно вернул взгляд к журналистам и сдержанно улыбнулся.

— Впрочем… — он сделал короткую паузу, — зачем нам вообще мелочиться цифрами?

Толпа притихла. Даже те, кто записывал, подняли глаза.

— Я только что подумал… У меня в Москве есть квартира. — Он говорил неторопливо, смакуя каждое слово, будто описывал сокровище. — Хорошее место, почти центр, рядом метро, транспорт. И участок при ней — около пяти соток, ухоженный, с садом.

Он слегка развёл руки, словно предлагая залу самим оценить масштаб жеста.

— Думаю, это куда достойнее, чем тянуть выплату годами. Барон Мечев сможет обосноваться в столице и вести жизнь, как подобает человеку его положения.

Барон Румянцев сдержанно кивнул, подтверждая услышанное, а граф закончил мягким, но отчётливо поставленным тоном:

— Мы будем с интересом ждать ответа барона на это… щедрое предложение.

В толпе пронёсся одобрительный ропот, кто-то даже зааплодировал, журналисты поспешили зафиксировать каждое слово. Для людей, не знающих их истинных замыслов, это выглядело как безупречный жест великодушия: отдать вместо денег московскую квартиру с участком.

Но я-то знал цену.

Если смотреть по рынку и по бумагам, что я успел пролистать, такой завод в его нынешнем состоянии стоит… ну, триста, может, четыреста пятьдесят тысяч. А квартира в Москве, в шаге от центра, да ещё с пятью сотками земли? Это семьсот, восемьсот, а то и миллион. Такие варианты уходят с рынка на аукционах, за них дерутся.

И чем больше я прикидывал, тем сильнее свербила мысль: слишком уж щедрый подарок, чтобы быть просто жестом. Слишком красиво обёрнуто, чтобы не скрывать яда внутри.

Металлический холод коснулся ладони — что-то круглое, тяжёлое. Я машинально сжал предмет и позволил Эхо скользнуть внутрь. Ошибка.

Звуки, лица, даже собственное тело растворились, будто их никогда не было. Я оказался в тьме, вязкой и бездонной, где нет ни верха, ни низа.

И в этой тьме я чувствовал, но не глазами, а чем-то иным, чужим.

Сначала — липкий страх, тихий, почти привычный, вплетённый в каждое движение. Влажный запах разложения, не отталкивающий, а успокаивающий. Голод. Постоянный, как тень.

Я — маленький, невидимый, спрятанный в трещинах камня, жду. Жду, пока мир вокруг не замрёт, пока не станет безопасно выйти к телу, тёплому или уже холодному, и рвать, глотать, жить ещё немного.

Время теряло форму. Голод — насыщение — тьма укрытия. И снова голод.

С каждым разом я становился тяжелее, сильнее. Уверенность медленно вытесняла страх. Я больше не ждал — я шёл.

И всё же где-то внутри, глубже силы, оставалось что-то вроде… тени. Она была запахом. Звуком. Вибрацией в воздухе, приходящей издалека. Разлом.

А потом она стала ближе. И ближе. Пока не наполнила весь мир. И я побежал. Не потому, что был голоден, а потому что внутри распахнулась та же бездонная пустота, что в первые дни жизни.

Я бежал, но она шла за мной.

…Вспышка — и всё исчезло.

Я распахнул глаза, тяжело втянул воздух. Сердце било в висках. Предмет всё ещё лежал в ладони. Это было ядро. Ядро того самого монстра.

И вместе с его страхом во мне всё ещё звучала тихая дрожь от Разлома.

Я моргнул — и понял, что на меня смотрят. Все. Но я не мог сразу объяснить, что со мной произошло. Картины, запахи, чувство чужой жизни — всё это ещё крутилось внутри, как сон, из которого проснулся, но не уверен, что до конца.