Аристотель – О душе. С комментариями Аверроэса (страница 4)

О пользе этой науки. Представляется же, что для всякой истины познание её приносит большую пользу, особенно же для [познания] природы: ибо она есть как бы начало живых существ.

Когда [Аристотель] доказал причину, по которой эта наука должна быть более достойной почитания и предшествовать другим наукам по благородству, он начал также доказывать пользу этой науки, говоря: «И мы видим также, что познание» и т. д. И под «всякой истиной» он имеет в виду умозрительные науки, а под тем, что сказал «и особенно в природе», — то есть особенно в естественной науке. Затем он привёл причину, по которой она более помогает естественной науке, чем другой, говоря: «ибо она есть как бы начало живых существ», то есть причина в том, что познание о живых существах есть величайшее познание среди частей естествознания, а душа есть начало живых существ. Отсюда необходимо, чтобы знание о душе было необходимым для познания живых существ, а не только полезным. И ты должен знать, что польза науки о душе для других наук обнаруживается трояким образом. Один из них состоит в том, что она есть часть той науки, более того — благороднейшая из её частей, как это имеет место по отношению к естественной науке. Ибо живые существа — благороднейшие из тел, подверженных возникновению и уничтожению, а душа благороднее всего, что есть в живых существах. Второй состоит в том, что она даёт многим наукам многие начала: например, науке о нравах, науке управления государствами и божественной науке. Ибо наука о нравах получает от этой науки последнюю цель человека, поскольку он человек, и знание его сущности, какова она есть. Божественная же наука получает от неё сущность своего предмета. Здесь ведь будет разъяснено, что отделённые формы суть интеллигенции, и многое другое о познании [вещей], сопутствующих интеллигенции, поскольку она есть интеллигенция и ум. Третий же есть общая польза: и состоит он в том, чтобы приобрести подтверждение в первых началах, ибо из неё приобретается познание причин первых посылок, а познание чего-либо через его причину более прочно, чем [знание] только его бытия.

О замысле этой науки. Мы же исследуем — рассмотреть и познать природу её и сущность, затем всё, что привходит к ней: из этих [привходящих] одни представляются собственными состояниями души, другие же — общими и [присущими] животным из-за неё.

Когда [Аристотель] доказал пользу этой науки, он начал излагать свой замысел, говоря: «И искомое есть» и т. д., то есть то, что должно быть исследовано в этой науке и тщательно изучено, есть знание природы души, то есть её сущности. Затем — знание всего, что ей сопутствует, как и в отношении другого, что рассматривается в естественной науке. Ибо познание любого рода и вида не завершается иначе, как через познание сущности этого вида и через познание того, что ему сопутствует, как сказано в «Второй аналитике». Далее: «И полагается» и т. д., то есть из привходящих душе [свойств] одни суть, как полагают, состояния, которые присваиваются душе, а именно что душа не нуждается в теле для обладания этими состояниями, например, воображение через ум. Другие же считаются нуждающимися в теле и завершающимися не иначе, как через то и другое, а именно через душу и тело. И это он имел в виду, когда сказал: «и некоторые привходят телу из-за души», и это состояния, приписываемые вожделеющей способности, а именно душе, которая желает и избегает. И он ввёл это разделение в [области] привходящих души, поскольку то, что наиболее желаемо из состояний души, есть [вопрос о том], возможно ли, чтобы нечто из них было отделено, или нет, — что невозможно, если только нечто из них не будет собственным душе без тела. И он может иметь в виду под собственными состояниями души те, которые первично существуют в душе, а вторично — в теле, как ощущение и воображение. А под другими — те, которые существуют в душе первично через тело, как сон и бодрствование. И таким образом он охватывает в этой речи всё, что сопутствует душе и приписывается ей.

О трудности познания души. Но совершенно и всецело [это] принадлежит к труднейшему — достичь какого-либо убеждения относительно неё: ибо поскольку вопрос [этот] общий и [касается] многого другого, — я говорю о том, который касается сущности и того, что есть [нечто], — быть может, кому-нибудь покажется, что существует некий единый метод для всего, относительно чего мы хотим познать сущность, как и для [познания] собственных [свойств], [существующих] по привходящему признаку, — доказательство. Поэтому, конечно, нужно будет искать этот метод.

Когда [Аристотель] доказал, что в этой науке следует искать начала двух родов, из которых одно — знать сущность души, а другое — знать то, что сопутствует сущности, он начал прежде всего доказывать, что трудно познать её сущность; и [это] есть трудность познания пути и правила, исходя из которого кто-либо может найти её определение. И сказал: «И весьма трудно» и т. д., то есть весьма трудно в познании определения души иметь правило и путь, исходя из которого мы можем узнать истинное определение, то есть путь, ведущий нас к её определению совершенным образом. Ибо если мы будем иметь такое правило, тогда легко будет познать определение души. Затем он начал доказывать способ, по которому трудно найти такой путь, и приводить затруднения, которые возникают из-за этой трудности, и сказал: «Ибо это исследование, поскольку оно общее» и т. д., то есть причина этой трудности в том, что это исследование о душе, состоящее в искании познания её сущности, которая является общей для неё и для всех вещей, сущность которых должна быть исследована, — [так вот], кто-либо может сказать, что путь, которым мы приходим к познанию определений вещей, один и тот же при исследовании познания её сущности и сущностей всех других вещей, которые должны быть исследованы. И он приводит основание для этого, говоря, что как путь, которым производится доказательство относительно состояний, сопутствующих вещам, один и тот же для души и для другого, так и в отношении пути познания сущности; отсюда необходимо знать этот путь, каков он есть, — что весьма трудно. И когда он изложил трудность, возникающую для того, кто говорит, что этот путь один и тот же, [и] что следует от него узнать, каков этот путь, — он начал доказывать трудность, возникающую для того, кто говорит, что этот путь не один и тот же. «Если же нет единого и общего метода относительно того, что есть [нечто], то ещё труднее вести дело: ибо придётся для каждого [рода] в отдельности найти, каков [его] способ; а когда станет ясно, есть ли какое-либо доказательство, или деление, или какой-либо иной метод, — всё ещё [остаются] многие затруднения и ошибки, из которых следует искать: ибо у разных [родов] разные начала, как у чисел и плоскостей».

О разделении сущности и о душе. Но прежде всего, быть может, необходимо разделить, в каком из родов [она находится] и что она есть. Я говорю: есть ли она «вот это нечто» и сущность, или качество, или количество, или также что-либо иное из разделов категорий; а также — принадлежит ли она к [вещам], существующим в возможности, или скорее есть некая энтелехия: ибо различие [здесь] немалое.

Когда [Аристотель] доказал трудность, возникающую для того, кто захотел бы определить душу, он начал излагать то, что прежде всего должно быть исследовано тем, кто захотел бы познать её совершенное истинное определение. И сказал: «И достойно» и т. д., то есть необходимо тому, кто хочет знать её определение, прежде знать, в каком роде из десяти родов она содержится: в сущности, ли, в качестве ли, в количестве ли, или в других. Затем, когда он узнает род, в который она помещается, необходимо, чтобы он знал, находится ли она в этом роде в возможности или же в нём в смысле энтелехии, то есть в действительности. Ибо различие между этими двумя [вещами] велико, если полагать, что она находится в какой-либо из категорий, если это не будет определено этим определением. Ибо возможность и действительность суть различные [вещи], которые встречаются во всех категориях, и они весьма противоположны.

О частях души и её различиях. Следует рассмотреть также, делима ли она или неделима. И [рассмотреть], подобна ли по виду всякая душа, или нет. Если же она не подобна по виду, — различаются ли они по виду или по роду. Ибо сейчас те, кто рассуждает и исследует о душе, по-видимому, имеют в виду только человеческую.

Когда [Аристотель] начал перечислять вопросы, подлежащие исследованию тем, кто хочет рассмотреть [вопрос] о душе, и прежде всего доказал, что следует искать её сущность, он начал говорить, что следует искать после этого, и сказал: «Далее следует рассмотреть, делима ли она» — то есть по субъекту — «или неделима через своё деление». Ибо Платон говорил, что мыслительная способность находится в мозгу, вожделеющая — в сердце, а природная, то есть питательная, — в печени. Аристотель же полагает, что она необходимо одна по субъекту и множественна по способностям. Далее: «И все ли души» и т. д., то есть следует рассмотреть, одна ли душа по виду у всех одушевлённых [существ], например, душа человека и коня, или они различны. Далее: «И если они не сходны» и т. д., то есть следует рассмотреть, если окажется, что они различны по виду, — [состоит ли] это различие только в виде, и тогда они сходны в роде, — или же это различие [состоит] и в том, и в другом. Ибо оставление этого исследования есть причина, по которой древние рассматривали только человеческую душу, полагая, что рассмотрение этого [вопроса] есть рассмотрение души вообще. И это было бы верно, если бы души были одни и те же по виду; теперь же, поскольку они различны, необходимо рассмотреть, сходны ли они в роде: ибо тогда мы должны прежде позаботиться об определении этого рода, а затем — о том, что присваивается каждой душе, как сделал Аристотель. И безразлично, будет ли этот род сказываться однозначно или по [отношению] первичного и вторичного, как это имеет место в определении, которое он позже приведёт о душе.