Аристотель – Метафизика (страница 9)
Опять же, мы не считаем ни одно из чувств Мудростью, но, несомненно, они дают наиболее авторитетное знание о конкретных вещах. Но они не говорят нам «почему» чего-либо – например, почему огонь горячий; они только говорят, что он горячий.
Поначалу тот, кто изобретал какое-либо искусство, выходящее за рамки обычного восприятия человека, вызывал естественное восхищение людей, и не только потому, что в изобретениях было что-то полезное, но и потому, что его считали мудрым и превосходящим остальных. Но по мере того как изобреталось все больше искусств, и одни из них были направлены на удовлетворение жизненных потребностей, другие – на отдых, изобретатели последних, естественно, всегда считались мудрее изобретателей первых, поскольку их отрасли знания не были направлены на полезность. Поэтому, когда все подобные изобретения уже были созданы, были открыты науки, не направленные на получение удовольствия или на удовлетворение жизненных потребностей, и в первую очередь там, где у людей впервые появился досуг. Вот почему математические искусства были основаны в Египте; ведь там жреческая каста могла проводить время в свободное время.
Мы уже говорили в «Этике», в чем разница между искусством и наукой и другими родственными способностями; но суть нашего сегодняшнего обсуждения в том, что все люди полагают, что то, что называется Мудростью, имеет дело с первыми причинами и принципами вещей; так что, как уже говорилось, человек опыта считается более мудрым, чем обладатели любых чувственных восприятий, художник – более мудрым, чем люди опыта, мастер – более механическим, а теоретические виды знания – скорее природой Мудрости, чем продуктивными. Очевидно, что Мудрость – это знание об определенных принципах и причинах.
Часть 2
Поскольку мы стремимся к этому знанию, мы должны спросить, каковы причины и принципы, обладание которыми и есть Мудрость. Если взять наши представления о мудреце, то, возможно, ответ станет более очевидным. Итак, мы предполагаем, во-первых, что мудрый человек знает все вещи, насколько это возможно, хотя и не знает каждую из них в деталях; во-вторых, что тот, кто может познать вещи, которые трудны и нелегки для человека, является мудрым (восприятие чувств является общим для всех, и поэтому легко и не является признаком Мудрости); опять же, что тот, кто более точен и более способен учить причинам, является более мудрым, в каждой отрасли знания; и что в науках также то, что желательно само по себе и ради познания, имеет большую природу Мудрости, чем то, что желательно по результатам, и главная наука имеет большую природу Мудрости, чем вспомогательная; ибо мудрый не должен приказывать, но должен приказывать, и он не должен подчиняться другому, но менее мудрый должен подчиняться ему.
Таковы и другие понятия, которые мы имеем о Премудрости и мудрых. Так вот, из этих понятий то, что он знает все, должно принадлежать тому, кто обладает в высшей степени универсальным знанием; ибо он знает в некотором смысле все случаи, которые подпадают под универсальные. А эти вещи, наиболее универсальные, в целом труднее всего познать людям, ибо они наиболее далеки от чувств. И самые точные науки – это те, которые больше всего имеют дело с первыми принципами; ведь те, которые включают в себя меньше принципов, более точны, чем те, которые включают в себя дополнительные принципы, например, арифметика, чем геометрия. Но наука, изучающая причины, также поучительна, причем в большей степени, ибо поучают нас те, кто рассказывает о причинах каждой вещи. А понимание и знание, преследующие свои цели, больше всего обретаются в знании того, что наиболее познаваемо (ибо тот, кто выбирает знание ради знания, охотнее всего выберет то, что наиболее истинно, а таково знание того, что наиболее познаваемо); и наиболее познаваемы первые принципы и причины, ибо благодаря им и из них познаются все остальные вещи, а не из них – посредством подчиненных им вещей. И наука, которая знает, с какой целью должна быть сделана каждая вещь, является самой авторитетной из наук и более авторитетной, чем любая вспомогательная наука; и эта цель есть благо этой вещи и вообще высшее благо во всей природе. Таким образом, если судить по всем упомянутым нами критериям, то данное название относится к одной и той же науке; это должна быть наука, исследующая первые принципы и причины, ибо благо, т. е. цель, является одной из причин.
То, что это не наука о производстве, ясно даже из истории самых ранних философов. Ведь именно благодаря своему удивлению люди как сейчас, так и вначале начали философствовать; сначала они удивлялись очевидным трудностям, затем мало-помалу продвигались вперед и заявляли о трудностях более значительных, например, о явлениях луны, солнца и звезд, о генезисе вселенной. А человек, который недоумевает и удивляется, считает себя невежественным (поэтому даже любитель мифа в некотором смысле является любителем Мудрости, ибо миф состоит из чудес); поэтому, поскольку они философствовали, чтобы спастись от невежества, очевидно, что они занимались наукой, чтобы знать, а не ради какой-либо утилитарной цели. И это подтверждается фактами; ведь именно тогда, когда были обеспечены почти все жизненные потребности и вещи, обеспечивающие комфорт и отдых, начались поиски такого знания. Очевидно, что мы стремимся к нему не ради какой-либо другой выгоды; но поскольку человек свободен, говорим мы, который существует ради себя самого, а не ради другого, то и мы стремимся к нему как к единственной свободной науке, ибо только она существует ради себя самой.
Поэтому и обладание им может справедливо считаться непосильным для человека; ведь во многих отношениях человеческая природа находится в рабстве, так что, по словам Симонида, «только Бог может обладать этой привилегией», и недостойно, чтобы человек не довольствовался поиском знания, которое ему подходит. Если же в словах поэтов есть доля истины, и ревность естественна для божественной силы, то в этом случае она, вероятно, проявилась бы в первую очередь, и все, кто преуспел в этом знании, были бы несчастны. Но божественная сила не может быть ревнивой (ведь, согласно пословице, «барды говорят неправду»), и никакая другая наука не должна считаться более почетной, чем подобная. Ибо самая божественная наука – это и самая почетная наука; и только эта наука должна быть, в двух отношениях, самой божественной. Ибо наука, которой Богу было бы угодно обладать, является божественной, как и любая наука, имеющая дело с божественными объектами; и только эта наука обладает обоими этими качествами; ибо (1) Бог мыслится как одна из причин всех вещей и как первый принцип, и (2) такая наука может быть только у Бога, или у Бога над всеми другими. Все науки, конечно, более необходимы, чем эта, но ни одна не лучше.
Однако приобретение ее должно в некотором смысле закончиться тем, что противоположно нашим первоначальным запросам. Ведь все люди, как мы уже говорили, начинают с того, что удивляются тому, что вещи таковы, каковы они есть, как они удивляются самодвижущимся марионеткам, или солнцестояниям, или несоизмеримости диагонали квадрата со стороной; ибо всем, кто еще не видел причины, кажется удивительным, что существует вещь, которую нельзя измерить даже самой маленькой единицей. Но мы должны закончить противоположным и, согласно пословице, лучшим состоянием, как это бывает и в таких случаях, когда люди узнают причину; ибо ничто так не удивит геометра, как то, что диагональ окажется соизмеримой.
Итак, мы указали, какова природа науки, которую мы ищем, и какова та отметка, которой должны достичь наши поиски и все наше исследование.