Аристотель – Метафизика (страница 8)
Совершенно ясно, что до времени Аристотеля не существовало пифагорейской литературы, и в ее отсутствие Аристотель вынужден был полагаться на устные высказывания таких сподвижников, как музыкант Аристоксен, историческая добросовестность которого далеко не всегда вызывает подозрения. (Вероятно, именно из устных утверждений таких сподвижников, лично знакомых с последними поколениями пифагорейцев, Аристотель почерпнул свое решительно неправдоподобное мнение о том, что платоновская доктрина «участия» вещей в Идеях была предвосхищена пифагорейством). Приписываем ли мы этот результат в первую очередь недостатку информации или математической некомпетентности, одно, по крайней мере, несомненно: главы 5 и 8 нашей настоящей книги совершенно недостаточны для рассказа о мыслителях, которые заложили основы научной арифметики и геометрии и приблизились к истинной теории Солнечной системы ближе, чем любые другие ученые до Коперника.
Совершенно невозможно отдать справедливость пифагорейской науке или даже понять ее истинный характер, если не дополнить удручающе неадекватное обсуждение Аристотеля каким-то историческим рассказом, в котором должное внимание уделяется работе школы в области астрономии, гармонии и чистой математики. Следует отметить, что Аристотель написал отдельную монографию о пифагорействе, которая ныне утрачена, но вряд ли из-за отсутствия симпатии к математическому образу мышления она могла иметь высокую философскую ценность. Аристотелевская критика платонизма породила множество разноречивых мнений и массу самых утомительных человеческих сочинений. На нее смотрят со всех сторон: от тех, кто считает ее сокрушительным опровержением причуд гениального мечтателя-трансценденталиста, до тех, кто отказывается верить, что Платон мог когда-либо учить чему-либо столь безумному, как доктрина, которую вкладывает в его уста Аристотель. Здесь не место для подробного обсуждения тем, на которые у меня, возможно, будет более подходящая возможность распространиться в ближайшем будущем, и поэтому я просто зафиксирую здесь один или два вывода, которые, как мне кажется, следуют из любого непредвзятого рассмотрения антиплатоновской полемики в «Метафизике».
Аристотель, читая свои сочинения при жизни Ксенократа, своего соученика по платоновской Академии, несомненно, намеревался дать добросовестное изложение платоновского учения. Простое полемическое искажение, когда обстоятельства складывались так, что разоблачение было неизбежным, было бы самоубийством. Ясно также, что Аристотель намерен представить рассматриваемое учение как учение самого Платона, а не только Ксенократа и современной ему Академии. Об этом свидетельствуют случайные прямые ссылки на выражения, использованные Платоном в его устном учении, а также отрывки, в которых взгляды отдельных современных платоников отличаются от взглядов «первого» автора учения, то есть Платона. Поэтому мне кажется неоспоримым, что, хотя учение об идеальных числах и их происхождении от Единого и «больших и малых» не встречается totidem verbis в платоновских диалогах, Платон должен был сказать по существу то, что Аристотель заставляет его сказать на эти темы. Если философу с гением Аристотеля, пишущему после двадцати лет личного общения с учителем, чьи лекции он сам читал в качестве младшего редактора, и в обстоятельствах, делающих умышленное искажение невероятным, нельзя доверять в том, что он дает по существу верный отчет о том, что сказал его учитель, то, конечно, всякому доверию к человеческим свидетельствам должен быть положен конец. Я бы далее предположил, что доктрина, приписываемая Платону Аристотелем, в основном последовательна и понятна, и может быть показана как естественное развитие позиций, которые на самом деле занимаются в нескольких диалогах, в частности в «Пармениде» и «Филебе».
Большинство трудностей, с которыми сталкиваются ученые, объясняется, как мне кажется, их собственным прискорбным незнакомством с понятиями математики и точной логики. В то же время я считаю вероятным, что сам Платон иногда впадал в непоследовательность при первом формулировании таких высокоабстрактных принципов, и уверен, что Аристотель, из-за недостаточной математической компетентности, часто не понимал смысла предложений, которые он атаковал. Некоторые случаи такой неудачи я попытался указать в своих примечаниях к главе 9 настоящей работы. В заключение этих вступительных замечаний я выскажу два соображения: (1) растущий интерес современных философов к логике точных наук обещает поставить нас в более выгодное положение для понимания центральной мысли платоновской теории, чем это было возможно с момента ее первого изложения, и (2) интересным предметом для исследования будет вопрос о том, не привело ли принуждение всей философской мысли к биологическим категориям гением Аристотеля к фатальному замедлению развития правильных взглядов на логику точных наук вплоть до наших дней.
Метафизика
Книга I
Часть 1
Все люди по своей природе стремятся к знаниям. Об этом свидетельствует тот восторг, который мы испытываем от наших органов чувств; ведь даже помимо их пользы они любимы сами по себе, и прежде всего чувство зрения. Ведь не только когда мы хотим действовать, но даже когда мы не собираемся ничего делать, мы предпочитаем зрение (можно сказать) всему остальному. Причина в том, что именно оно, больше всех других чувств, помогает нам узнать и выявить многие различия между вещами.
Животные от природы наделены способностью ощущать, и от ощущений у некоторых из них вырабатывается память, а у других – нет. Поэтому первые более разумны и способны к обучению, чем те, которые не могут помнить; те, которые не способны слышать звуки, разумны, хотя их нельзя научить, например, пчела и другие подобные ей животные; а те, которые, кроме памяти, обладают этим чувством слуха, могут быть обучены.
Животные, кроме человека, живут впечатлениями и воспоминаниями, и у них мало связного опыта; но человеческий род живет также искусством и рассуждениями. Из памяти у человека вырабатывается опыт, ибо несколько воспоминаний об одной и той же вещи порождают в конце концов способность к единому опыту. Опыт кажется довольно похожим на науку и искусство, но на самом деле наука и искусство приходят к людям через опыт; ибо «опыт сделал искусство», как говорит Пол, «а неопытность – удачу». Искусство возникает тогда, когда из многих понятий, приобретенных опытом, вырабатывается одно всеобщее суждение о каком-либо классе предметов. Ибо судить о том, что, когда Каллий был болен этой болезнью, это принесло ему пользу, и точно так же в случае Сократа и во многих отдельных случаях, – это дело опыта; но судить о том, что это принесло пользу всем людям определенной натуры, выделенным в один класс, когда они были больны этой болезнью, например, флегматикам или желчным людям, когда они горели в лихорадке, – это дело искусства.
С точки зрения действия опыт ни в чем не уступает искусству, и люди, обладающие опытом, преуспевают даже лучше, чем те, кто владеет теорией без опыта. (Причина в том, что опыт – это знание об отдельных людях, а искусство – об универсалиях, а действия и производства связаны с отдельным человеком; ведь врач лечит не человека, разве что случайно, а Каллиаса, или Сократа, или кого-то другого, названного каким-то таким индивидуальным именем, который, как оказалось, является человеком. Если же человек владеет теорией без опыта, признает всеобщее, но не знает входящего в него индивида, он часто не сможет вылечить человека, ибо лечить нужно именно индивида). Но все же мы считаем, что знание и понимание принадлежат скорее искусству, чем опыту, и полагаем, что художники мудрее опытных людей (что подразумевает, что Мудрость во всех случаях зависит скорее от знания); и это потому, что первые знают причину, а вторые – нет. Ведь опытные люди знают, что вещь такова, но не знают почему, тогда как другие знают «почему» и причину. Поэтому мы считаем также, что мастера в каждом ремесле более почтенны, более знающи в истинном смысле и более мудры, чем подсобные рабочие, ибо они знают причины того, что делают (мы считаем, что подсобные рабочие подобны неким безжизненным вещам, которые действуют, но действуют, не зная, что делают, как огонь горит, – но если безжизненные вещи выполняют каждую из своих функций по естественной склонности, то рабочие выполняют их по привычке); Таким образом, мы считаем их более мудрыми не в силу того, что они способны действовать, а в силу того, что они сами владеют теорией и знают причины. И вообще, признаком знающего и незнающего человека является то, что первый может учить, и поэтому мы считаем искусство более истинным знанием, чем опыт; ибо художники могут учить, а люди простого опыта – нет.