Аристотель – Метафизика (страница 12)

Итак, из сказанного и от мудрецов, которые ныне заседали с нами в совете, мы получили следующее: с одной стороны, от самых ранних философов, которые считают первый принцип телесным (ибо вода, огонь и тому подобные вещи – это тела), и из них одни полагают, что существует один телесный принцип, другие – что их несколько, но и те и другие относят их к материи; и, с другой стороны, от некоторых, которые считают, что есть и эта причина, и, кроме того, источник движения, который мы получили от одних как единый, а от других как двойной.

Итак, вплоть до италийской школы, да и помимо нее, философы относились к этим предметам довольно неясно, за исключением того, что, как мы уже говорили, они фактически использовали два вида причин, и одну из них – источник движения – одни рассматривали как одну, а другие как две. Но пифагорейцы точно так же говорили, что есть два принципа, но добавляли к этому свойственное им обстоятельство: они считали, что конечность и бесконечность – это не атрибуты каких-то других вещей, например огня, земли или чего-то еще в этом роде, но что сама бесконечность и само единство – это субстанция тех вещей, о которых они сказываются. Поэтому число было субстанцией всех вещей. Итак, по этому вопросу они высказались так; что же касается вопроса о сущности, то они начали делать заявления и определения, но отнеслись к этому вопросу слишком просто. Ибо они определяли поверхностно и думали, что первый предмет, о котором можно сказать, что данное определение предикативно, является субстанцией определяемой вещи, как если бы кто-то предположил, что «двойка» и «2» – это одно и то же, потому что 2 – это первая вещь, о которой можно сказать «двойка». Но, конечно, быть двойным и быть 2 – это не одно и то же; если это так, то одна вещь будет многими – следствие, к которому они фактически привели. Итак, от ранних философов и от их преемников мы можем научиться многому.

Часть 6

Система Платона, хотя в целом и аналогична системе пифагорейцев, имеет некоторые особенности. Из раннего общения с гераклитовцем Кратилом он вынес твердое убеждение, что разумные вещи, будучи по сути своей изменчивыми и непостоянными, не могут быть определены. Поэтому, руководствуясь примером Сократа и рассматривая всеобщее определение как фундаментальную проблему науки, он пришел к выводу, что объекты научного познания – это отдельный класс сверхчувственных сущностей, которые он назвал «идеями», и что соответствующие классы чувственных вещей связаны с ними особым отношением, которое он назвал «участием», а пифагорейцы – «подражанием». Природа этого отношения осталась необъясненной. Далее он утверждал, что предметы математики образуют третий класс сущностей, промежуточный между «идеями» и разумными вещами. Как и «Идеи», они неизменны; как и чувственные вещи, их существует множество. Идеи» являются причинами всего остального, их составные элементы в конечном счете являются составными элементами всего. Этих элементов два: материальный принцип, «Великое и Малое», и формальный принцип, Единое. Из союза этих двух вытекают «идеальные числа». Таким образом, он соглашался с пифагорейцами в том, что (1) числа являются причинами всего сущего и (2) что они являются независимыми сущностями, а не просто предикатами чего-то более конечного. Он отличался от них тем, что (1) принимал в качестве своего материального принципа или неограниченности дуализм «Большого и Малого» и (2) рассматривал числа как сущности, отличные как от чувственных вещей, так и от математических объектов. Таким образом, мы видим, что эта теория признает две формы причины, формальную и материальную. Кстати, он также следует примеру Эмпедокла, считая один из этих факторов, Единое, причиной Добра, а другой – причиной Зла.

После названных нами систем появилась философия Платона, в большинстве своем следовавшая за этими мыслителями, но имевшая особенности, отличавшие ее от философии италиков. Ведь, познакомившись в юности с Кратилом и гераклитовскими доктринами (о том, что все разумные вещи всегда находятся в состоянии потока и о них нет никакого знания), он придерживался этих взглядов и в более поздние годы. Сократ же, занятый этическими вопросами и пренебрегавший миром природы в целом, но искавший всеобщее в этих этических вопросах, впервые задумался об определениях; Платон принял его учение, но считал, что проблема относится не к разумным вещам, а к сущностям другого рода – по той причине, что общее определение не может быть определением ни одной разумной вещи, поскольку они постоянно меняются. Вещи этого другого рода он называл Идеями, а разумные вещи, по его словам, все названы по ним и в силу отношения к ним; ведь многие существуют благодаря участию в Идеях, имеющих то же имя, что и они. Только название «участие» было новым; ведь пифагорейцы говорят, что вещи существуют благодаря «подражанию» числам, а Платон говорит, что они существуют благодаря участию, меняя название. Но чем может быть участие или подражание Формам, он оставляет открытым.

Далее, кроме разумных вещей и Форм, по его словам, существуют объекты математики, которые занимают промежуточное положение, отличаясь от разумных вещей тем, что они вечны и неизменны, от Форм – тем, что существует множество одинаковых, в то время как сама Форма в каждом случае уникальна.

Поскольку формы являются причинами всех других вещей, он считал, что их элементы являются элементами всех вещей. Как материя, великое и малое были принципами; как сущностная реальность – Единым; ибо из великого и малого, через участие в Едином, происходят Числа.

Но он был согласен с пифагорейцами в том, что Единое есть субстанция, а не предикат чего-то другого; и в том, что Числа являются причинами реальности других вещей, он был согласен с ними; но позиционирование диады и построение бесконечного из большого и малого, вместо того чтобы рассматривать бесконечное как единое, свойственно ему; как и его мнение, что Числа существуют отдельно от разумных вещей, в то время как они говорят, что сами вещи – это Числа, и не помещают объекты математики между Формами и разумными вещами. Его расхождение с пифагорейцами в том, что он отделяет Единое и Числа от вещей, и введение Форм объясняются его поисками в области определений (ведь у ранних мыслителей не было и намека на диалектику), а превращение другой сущности, помимо Единого, в диаду объясняется верой в то, что числа, за исключением простых, могут быть аккуратно получены из диады, как из какого-то пластичного материала. Однако все происходит с точностью до наоборот; теория не является разумной. Ибо из материи делают много вещей, а форма порождает только один раз, но мы наблюдаем, что из одной материи получается один стол, а человек, применяющий форму, хотя он и один, создает много столов. И отношение самца к самке аналогично; ведь последняя оплодотворяется в результате одного совокупления, а самец оплодотворяет множество самок; и все же это аналоги тех первых принципов.

Итак, Платон так заявил о себе по рассматриваемым вопросам; из сказанного ясно, что он использовал только две причины – сущностную и материальную (ибо Формы являются причинами сущности всех других вещей, а Единое – причиной сущности Форм); очевидно и то, что лежит в основе материи, от которой предицируются Формы в случае разумных вещей и Единое в случае Форм, то есть что это – диада, великое и малое. Кроме того, он приписывает стихиям причину добра и причину зла, по одной на каждую из них, как, по нашим сведениям, пытались сделать некоторые его предшественники, например Эмпедокл и Анаксагор.

Часть 7

Итак, видим, что каждый тип причины, признанный в ранней философии, предусмотрен в нашей четырехчастной классификации. Материальная причина в той или иной форме фигурирует в философии Платона, пифагорейцев, Эмпедокла, Анаксагора, ионийских монистов. Действенная причина получила признание у Эмпедокла и Анаксагора, не говоря уже о поэтах, нашедших космический принцип в сексуальном Желании. Ближайшее приближение к концепции формальной причины или конституирующего закона можно найти в платонизме, согласно которому Идеи составляют то, что является сущностью вещей, а Единое – то, что состоит из Идей. Что касается конечной причины, то она в какой-то мере признавалась Эмпедоклом, Анаксагором и Платоном, но не в ее истинном характере. Таким образом, наша историческая ретроспектива позволяет предположить, что наша четырехчастная классификация причин является полной. Остается указать на основные недостатки различных систем.

Наш обзор тех, кто говорил о первых принципах и реальности, и того, как они говорили, был кратким и обобщенным; но все же мы узнали из них следующее: из тех, кто говорит о «принципе» и «причине», никто не упомянул ни одного принципа, кроме тех, которые были выделены в нашей работе о природе, но все, очевидно, имеют о них какое-то представление, хотя и смутное. Ведь некоторые говорят о первом принципе как о материи, независимо от того, предполагают ли они один или несколько первых принципов, и независимо от того, предполагают ли они, что это тело или бесплотное; например, Платон говорил о великом и малом, италийцы – о бесконечном, Эмпедокл – об огне, земле, воде и воздухе, Анаксагор – о бесконечности вещей, состоящих из одинаковых частей. Все они имели представление об этой причине, как и все, кто говорит о воздухе, огне или воде, или о чем-то более плотном, чем огонь, и более редком, чем воздух; ведь некоторые утверждают, что первоэлемент именно такого рода.