Арина Теплова – Боярыня Марфа (страница 4)

Я снова повела беспокойным взглядом по своей темнице.

Плакать уже не хотелось, этим я занималась всю ночь, едва вчера вечером меня притащили сюда. Сегодня прошла уже половина дня, но никто не приходил, только поутру охранник принёс мне крынку с ледяной водой.

Я сидела на каком-то мешке, похоже, с соломой в углу темницы, поджав под себя ноги и кутаясь в шубу, более похожую на вышитую тканью лёгкую дублёнку. Здесь не было ни кровати, ни даже чего-то похожего на ложе. Только в противоположном углу навалено на пол грязное влажное сено. На него я не могла сесть — брезговала.

Моя длинная коса уже почти распустилась, и я не обнаружила ни ленты, ни заколки, чтобы прибрать её. Приходилось только то и дело её заплетать, чтобы светлые волосы не мешались и не лезли в глаза, а они были очень густыми и длинными, почти до ягодиц.

Всё время, пока сидела здесь, я напряженно думала только о двух вещах: сколько мне здесь ещё оставаться и как там, в доме боярина, малыши. Даже мысли о еде были не так навязчивы, как неизвестность относительно того, что со мной сделают. Если я правильно определила век, в который попала, то меня вполне могли казнить без суда и даже без объявления приговора. Указ царя — и всё, голова с плеч. Тут человеческая жизнь стоит мало, вернее сказать, ничего не стоит. И я чувствовала, что со мной может случиться всё что угодно.

Неожиданно заскрипел замок и послышались голоса.

— Отпирай быстрее, некогда мне! — рявкнул мужчина.

Охранник быстро распахнул тяжёлую решётку, служившую дверью в мою камеру. Вошли двое. Один, похожий на важного господина, в невысокой шапке, с длинной бородой и в синем кафтане, а второй — вылитый стрелец, в светло-зелёном кафтане с оружием на боку.

— Марфа Адашева, я пришёл говорить с тобой, — хрипло заявил мужчина в синем облачении.

— Сколько мне ещё сидеть здесь? — спросила я тревожно, проворно поднимаясь с мешка с соломой.

Мужчина средних лет окинул меня мрачным взглядом и ответил:

— Это будет зависеть от твоих слов. Ты подумала, боярыня? Готова сказать всё, что знаешь про мужа своего, Фёдора? Где он схоронился?

После этих слов я поняла, что моего мужа так и не нашли, и это было очень плохо. Может, если бы Адашева поймали, то отпустили бы меня? Конечно, думать так нехорошо, но я ведь не была настоящей женой боярина, а попала в тело Марфы только вчера. И почему я должна страдать за неё или даже за него? А ещё в доме наверняка плакали без меня Наташа и Андрей. Хоть бы узнать, что с ними теперь.

— Я готова сказать, но только ничего не знаю, — ответила я. — Что с моими детьми?

Мужчина не ответил и недовольно произнёс:

— Продолжаешь упорствовать?

— Я правда ничего не знаю. Могу и поклясться, и царю вашему о том сказать.

Я готова была поклясться в чём угодно, только бы меня выпустили из этого жуткого места, которое нельзя было назвать даже тюрьмой. Какая-то мокрая, грязная крысиная нора, где холодно и жутко до зубного скрежета.

— Твой муж, боярин, обвинён в царской измене. Ты знаешь, что это значит? — продолжал мужчина недовольно.

На его лице не двигался ни один мускул, кроме губ.

— Не совсем.

— А то значит, Марфа, что если царь не помилует его, то казнят не только его, но и весь его род и семейство.

Я судорожно сглотнула. А мужчина продолжал:

— Но, если откроешь, где он, царь помилует тебя и твоих детей.

Его слова вызвали у меня нервную дрожь по всему телу.

Зачем старуха-цыганка отправила меня сюда, для какого-то исправления «греха» предков, если меня вот-вот казнят? И что насчёт Андрюши и Наташи, детей боярина? Их что, тоже убьют?

Я похолодела.

Может, всё же рассказать всё как есть? Но если скажу, что Адашев умер, они потребуют предъявить его тело, а я не знала, где оно. Так что ничего это не даст.

— Но в чём мой муж виновен? Я могу узнать? — осторожно спросила я, подумав о том, что, может, смогу как-то объяснить им ситуацию и то, почему мой муж так поступил.

Всё равно надо было что-то делать. Хотя бы попытаться.

— Можешь, боярыня. Он со своими дружками, боярами новгородскими, зло великое замышлял. Подписали они грамоту, где присягали на верность польскому королю Сигизмунду и в верности ему клялись. В той грамоте обещали полякам помочь захватить земли Московского княжества до самого Варяжского моря. А за то должны были получить богатые земельные наделы от польского короля.

Кошмар!

От такого предательства я бы на месте царя тоже пришла в ярость. Раздать земли полякам — это даже не знаю, как называется. Неудивительно, что моего мужа искали, чтобы казнить.

Глава 7

— Какой ужас, — пролепетала я себе под нос.

— Ты разве не знала о том? Муж не говорил тебе?

— Нет, Фёдор ничего не говорил мне про эту страшную грамоту. Мой муж пропал, и я не знаю, где он.

— Ой, врёшь, боярыня. Чего-то недоговариваешь, — подозрительно произнёс мужчина. — Как это муж уехал и не сказал куда? Наверняка оставил послание какое или наказал, где и как его сыскать.

— Нет, ничего не оставил. Клянусь.

И это была правда. Кроме того, что боярин упал, запнувшись, а потом лежал недвижимо, я ничего не знала. Да и сейчас не была уверена, что действительно всё это видела вчера. Ведь, попав в тело Марфы, я какое-то время была сама не своя.

Мужчина долго сверлил меня недовольным взглядом и наконец сказал:

— Вижу, вину ты свою не осознала, Марфа. Поэтому посиди-ка ещё в темнице. Подумай.

Они со стрельцом направились к выходу, а я бросилась следом. Попыталась схватить его за рукав.

— Прошу вас! Отпустите меня! Я ни в чем не виновата и ничего не знаю. У меня двое детей. Они там совсем одни!

— Странно ты говоришь, боярыня. Что это за «вас»? Как-то не по-русски.

Я тут же закусила губу, понимая, что все окружающие обращались друг к другу только на ты. Поняла, что сейчас накосячила с этим своим обращением на вы и испугалась. Ещё подумают, что я какая-то засланка нерусская, раз не знаю, как говорить надо. Но я-то прибыла сюда из другого века, и обращение вы было для меня нормальным. Но только не для этих диковатых, суровых людей.

— Прости! Я со вчерашнего дня не в себе, — тут же выпалила я. — Отпусти меня!

— Нет. Ты государева преступница и наверняка в сговоре со своим мужем, раз молчишь. Но ничего, если через три дня не одумаешься, мы и допрос с пристрастием применить можем.

Я недоуменно посмотрела на мужчину. Что это ещё за «пристрастие» такое? И тут меня осенило, что это! Пытки!

Пока я в ужасе пыталась понять, верно ли поняла, дородный господин в синем кафтане и стрелец быстро покинули мою темницу, а охранник снова запер замок.

Я осталась одна. Обречённо уселась на мешок с соломой, и мои мысли стали мрачнее прежнего. Выпила немного воды из крынки, зябко закуталась в лёгкую шубку. Было так тошно и страшно за будущее, что я даже не хотела есть. Хотя со вчерашнего дня, как попала в это время, не держала во рту ни крошки.

Сколько я так сидела, неведомо. Но скоро в моей камере стало сумрачно, за окном садилось солнце.

В какой-то момент опять послышался скрежет открывающегося замка. Я затравленно обернулась, думая, что это охранник. Чуть раньше он обещал принести мне поесть.

Но в грязную темницу вошёл совершенно другой мужчина. С небольшой корзиной в руке и в чёрном одеянии. В высокой шапке и сапогах.

Я знала его. Это был тот самый опричник, со шрамом на щеке. Кирюха вроде. Тот, что накинул мне на плечи эту шубу, когда мы уезжали со двора, а до того не дал своему начальнику причинить мне вред.

Я встрепенулась. Понимая, что он пришёл не просто так. Дикая надежда на спасение завладела моими мыслями.

— Оставь нас наедине, — велел он охраннику.

— Оставлю, но только ты недолго, Кирилл Юрьевич. А то меня накажут.

— Не боись. Недолго. Иди уже! — неучтиво выпроводил он охранника.

Тот ушёл, а этот со шрамом шагнул внутрь и поставил на пол слюдяной фонарь, с котором явился. Камера озарилась неярким тёплым светом. Оттого мне удалось разглядеть его лучше.

Пришедший был не стар, но и не юн. Лет тридцати или чуть больше, мощный, широкоплечий. Выше меня на целую голову.

У него были густые тёмно-русые волосы, чуть вьющиеся на концах, короткая борода, красиво обрамляющая подбородок и щеки. Красноватый шрам на правой скуле, старый, едва видимый. Черты лица рубленые, словно вышедшие из-под тесака нетерпеливого скульптора, взгляд карих глаз цепкий, глубокий. Лицо выражало требовательное недовольство и в то же время участие. Казалось, что он не хотел сюда приходить, но что-то заставило его это сделать.

— Ты не знаешь меня, боярыня, — низким голосом с хрипотцой вымолвил он. — Я Кирилл Черкасов, сын государева человека — боярина Юрия Черкасова.

— Вы пришли… — Я осеклась, вспомнила про нужное обращение. — Ты пришёл помочь мне?

— Ты догадлива. Здесь в лукошке хлеб, яблоки, рыба варёная, квас. Поешь.