Арина Сайрова – Дом на честном слове (страница 3)

— Твой отец так не говорил.

— Договор заключаешь со мной не ты.

Олек сжал губы. Потом повторил условия слово в слово. На последней фразе туман отступил. Три просеки сошлись в одну, и за редкими стволами показалась покосившаяся крыша кладбищенской сторожки.

Придорожник рассыпался желудями. Один остался лежать у сапога Яра. По его боку тянулась светлая нитка — залог Олека. Яр поднял жёлудь, но не спрятал в книгу. Пока сделка не закончена, чужое умение нельзя было уносить от места исполнения.

— Пошли, — сказал он.

Старое кладбище начиналось на склоне. Внизу между голыми ивами блестела чёрная вода. От прежней ограды уцелело семнадцать столбов; ещё девять лежали в траве, оплетённые ежевикой. На каждом со стороны лощины были вырезаны имена. Некоторые читались легко, другие превратились в неглубокие тени.

Олек сел на корточки перед первым и развернул бумагу.

— Диктуй.

— Не на бумагу. Сразу на камень.

— Я писарь, а не каменотёс.

— Писать ты умеешь. Резец держат почти как толстое перо.

— «Почти» — любимое слово тех, кому не держать.

Яр вынул из сумки мешок с резцами. Он брал их, рассчитывая ставить дорожные метки. Олек выбрал самый тонкий, примерился к плоскому камню новой ограды и ударил рукоятью ножа. Резец соскочил, оставив белую царапину.

— Ошибочный знак за твой счёт, — напомнил Яр.

— Это не знак.

— Хорошо. Тогда начинай рядом.

Первое имя было коротким: Рада, дочь Тирова. Второе занимало две строки. Олек работал медленно, морщился от каждого неровного края и дважды просил повторить букву. Он по-прежнему умел писать: рука знала порядок движений, но взгляд не мог проверить их смысл. Закончив имя, писарь видел узор, а не слово.

— Страшно? — спросил Яр.

— Злит.

— Это не одно и то же.

— Страшно будет, если ты ошибёшься, а я не замечу.

Яр прочёл первую надпись вслух. Олек провёл пальцем по бороздкам и кивнул.

Они продвигались вдоль склона. Солнце поднималось, туман распадался клочьями. Несколько раз из леса доносился треск, будто там шли параллельно им, но никто не показывался. На шестом столбе имя оказалось стёрто посередине. Яр различил «Ми…ана», однако не стал подставлять привычное Милана. Продиктовал видимые части и знак утраты. На девятом они нашли детское имя, а под ним две насечки вместо прожитых лет. Олек ударил по резцу слишком сильно, камень раскололся.

— За мой счёт, — сказал он прежде, чем Яр успел открыть рот.

— Новый камень принесёшь после схода. Сейчас перенеси имя на соседний и оставь место.

— А дух не скажет, что работа не закончена?

— Спросим.

Жёлудь на ладони Яра был тёплым. Он поднял его к свету.

— Ошибочный камень заменят завтра до полудня. Имя сейчас будет перенесено на целый. Это завершает сегодняшнюю работу?

Светлая нить внутри шевельнулась.

— Завершает, если место ошибки отмечено.

Олек вырезал маленький крест у раскола и продолжил.

К полудню пальцы у него покрылись волдырями. Яр предложил ткань, но писарь отказался: боялся потерять точность. Они разделили хлеб, запили его водой из фляги. К Чёрной лощине не спускались. Предупреждение на столбе существовало не зря, и проверять его цену Яр не собирался.

— Ты всегда так работаешь? — спросил Олек с набитым ртом. — Ищешь, что духу нужно, потом заставляешь должника это делать?

— Не всегда духу. Иногда дороге. Иногда человеку, который дал вещь. Иногда никому уже ничего не нужно, и тогда остаётся срок.

— А твоя плата?

— Два медяка за дорогу сюда и один за запись.

— У меня два.

— Значит, запись заплатят Ясени.

— Савр не заплатит.

— Тогда в книге будет долг общины.

Олек усмехнулся:

— Всё-таки долг.

— Работа тоже чего-то стоит.

— А если я скажу, что не просил тебя записывать?

— Тогда не заплатишь. Я записываю для себя.

Писарь перестал жевать.

— Вот так просто?

— Отказ должен что-то значить, иначе это не согласие.

Яр произнёс привычные слова и вдруг услышал в них отцовский голос. Игнат Невель тоже говорил об отказе. Только всегда добавлял: человек волен не соглашаться и остаться в лесу. В детстве эта фраза казалась Яру доказательством порядка. Теперь он подумал о жене Олека, прибежавшей затемно, о сходе без писаря и о том, сколько свободы оставалось у человека между потерей чтения и ночной чащей.

Он отогнал мысль. Сегодня договор был ясным. Олек сам попросил короткую дорогу, сам переспросил о письме, сам повторил цену. Если начать объявлять недействительным всякое решение, принятое в страхе или спешке, половина дорог рассыплется, а люди перестанут доверять слову. Яр знал это так же твёрдо, как собственное имя.

И всё же вопрос остался.

Последний столб лежал у самой воды. Чтобы прочитать внутреннюю сторону, пришлось привязать верёвку к иве и спуститься по скользкой глине. Яр велел Олеку ждать наверху. Внизу пахло железом и прелыми листьями. Чёрная вода подбиралась к сапогам, хотя ветра не было.

На дереве сохранились четыре имени. Под ними кто-то позже вырезал знак Невелей — две перекрещённые дороги в медном круге.

Яр очистил бороздки ножом. Рядом со знаком шла мелкая строка, почти скрытая плесенью:

«Свидетельствовал Игнат Невель. Имена приняты вместо платы».

Он перечитал дважды.

— Что там? — крикнул Олек.

— Четыре имени.

— И всё?

Яр потёр большим пальцем отцовский знак. Игнат умер семь лет назад. В его книге не было ни Чёрной лощины, ни кладбищенских столбов. Если он принял имена вместо какой-то платы, обязан был записать, чью цену они заменили и на какой срок. Без этого фраза ничего не доказывала. Или доказывала слишком многое.

— Есть старая приписка, — ответил Яр. — Сначала имена.

Он продиктовал их наверх. Олек выбивал буквы, и удары разносились над водой. Когда прозвучал последний, жёлудь в руке Яра раскололся. Из него вытянулась светлая нить, пролетела вверх по склону и коснулась глаз писаря.

Олек вскрикнул и выронил резец.

— Рада, дочь Тирова, — прочёл он на первом камне. Потом второй, третий, всё быстрее. — Вернулось.