Арина Роз – Истинная для шестерых. Продолжение следует... (страница 11)

Вместо всего этого — серебряный туман.

Он был повсюду — густой и мерцающий, как звездная пыль, как миллиарды крошечных бриллиантов, парящих в воздухе и отражающих свет, которого не было. Я парила в нем — или стояла, или лежала, или летела, — не чувствуя ни веса, ни своего тела, только легкость и покой, которых я не испытывала никогда. Даже в самых глубоких снах, даже в моменты полного счастья, даже когда я была маленькой и мама обнимала меня перед сном — никогда. Потому что такого покоя не бывает в обычной жизни. Он бывает только здесь, в этом серебряном тумане, в этом пространстве, которое Шейд создал для нас.

А потом я увидела.

Звезды. Не такие, как за иллюминатором на корабле — далекие, холодные, равнодушные, — а живые, дышащие, пульсирующие, будто у каждой из них было свое сердце. Они переливались всеми цветами, которых я не могла назвать, потому что для них не было слов в человеческом языке. Они дышали — медленно, глубоко, как спящие великаны.

Я увидела древние леса Аратана. Фиолетовые кроны уходили в небо так высоко, что вершины терялись в облаках, а стволы были такими широкими, что внутри них мог бы поместиться целый дом. У корней росли светящиеся грибы — огромные, размером с меня, — и они переливались всеми цветами радуги: синим, зеленым, оранжевым, розовым, желтым. От них шел мягкий, теплый свет, и в этом свете лес казался не просто лесом, а каким-то другим, волшебным измерением, куда нет доступа обычным людям.

Я увидела реки, текущие вверх. Вверх, понимаете? Они поднимались от земли к небу, как будто гравитация перестала на них действовать, и вода струилась по воздуху серебристыми лентами, переплеталась, разворачивалась, снова переплеталась — как косы, как кружево, как вязаная сеть, накинутая на мир. В этой воде плавали существа — полупрозрачные, мерцающие, похожие на медуз, но с длинными хвостами и большими глазами, в которых отражались звезды.

Я увидела существ, которых не могла описать. Они были прекрасны — и страшны одновременно. У одних было множество крыльев, у других — совсем нет тел, только светящиеся сгустки энергии, перетекающие из одной формы в другую. Они парили между деревьями, ныряли в реки, взлетали к звездам, и на их лицах — если у них были лица — застыло выражение древней, нечеловеческой мудрости.

И среди всего этого — Шейд.

Не тот, который стоял передо мной на камбузе, в своем серебряном спокойствии и отстраненности, с усталыми глазами и седыми волосами. Другой. Молодой — совсем молодой, почти мальчишка, с гладкой кожей и горящими серебряными глазами, в которых не было еще ни боли, ни потерь. Его улыбка была полна надежды — той наивной, почти детской надежды, которая бывает только у тех, кто еще не знает, как больно падать.

Он шел по лесу один.

Высокий, стройный, с распущенными волосами, которые развевались на ветру как серебряный плащ. Он шел медленно, касаясь пальцами стволов деревьев, и они, казалось, тянулись к нему, благословляя его. Птицы — или не птицы — слетались к нему на плечи, и он гладил их, что-то шептал, и они понимали. Звери выходили из чащи и садились у его ног, подставляя головы, чтобы он их погладил.

Но на его лице было такое одиночество, что у меня защемило сердце.

Он был среди всех — и он был один. Деревья его любили, звери ему доверяли, звезды шептали его имя. Но не было никого, кто был бы равен ему. Никого, кто мог бы взять его за руку и сказать: «Я здесь. Я с тобой. Я не уйду».

Таким одиноким может быть только тот, кто живет слишком долго. Кто видел слишком много смертей. Кто знает, что все, кого он полюбит, умрут раньше него, а он останется. И будет смотреть на звезды, и вспоминать их лица, и плакать — в тишине, чтобы никто не видел.

— Ты всегда был одинок? — спросила я.

Я не знала, слышит ли он меня здесь, в этом серебряном тумане. Но вопрос вырвался сам собой, потому что сердце не могло молчать.

— Очень долго, — ответил его голос.

Он звучал отовсюду и ниоткуда — из самого воздуха и звезд на небе, из земли под ногами, из воды в реках. Он был повсюду, и я чувствовала, как он обволакивает меня, как теплая волна, как материнское объятие.

— Пока не встретил стаю. А потом и тебя, — добавил он.

И в этих словах было все. Все тысячи лет ожидания. Все рассыпавшиеся надежды. Все ночи, когда он смотрел на звезды и просил их послать ему кого-то, кто поймет. Все дни, когда он просыпался и понимал, что снова один.

Я почувствовала, как он касается меня.

Не руками — нет, не в том смысле. Это было нечто более глубокое, чем физическое прикосновение. Его магия проникала в каждую клетку, каждую молекулу, каждый атом моего тела. Она переплеталась с моей собственной энергией — с моей душой, с тем, что я считала собой, с той невидимой субстанцией, которая делает человека человеком, — и я не сопротивлялась. Не могла, да и не хотела.

Это было похоже на возвращение домой после долгого, долгого путешествия. На то, как если бы ты шел по пустыне много лет и наконец увидел оазис. На то, как если бы ты звал кого-то всю жизнь и наконец услышал ответ.

Мы оказались в центре серебряного тумана — обнаженные, но без стыда, потому что здесь, в этом пространстве, не было понятий «стыдно» или «не стыдно», «правильно» или «неправильно». Было только то, что есть. Только мы. Только звезды. Только бесконечность, простирающаяся во все стороны до самого края мироздания.

Он обвил меня руками — невесомыми, почти призрачными, но при этом твердыми и реальными, как если бы его тело было соткано из света и льда. Я чувствовала, как его пальцы скользят по моей спине, не касаясь кожи — касаясь чего-то за ней, чего-то, что находится глубже, там, где не достать ни одному прикосновению.

— Не бойся, — прошептал он, и его голос звучал прямо в моей голове, точно мысль, ставшая осязаемой. — Я не причиню тебе боли.

— Я знаю, — ответила я.

Это было не похоже на секс с остальными. Не было резких движений, громких стонов, потери контроля. Не было страсти, исступления, животной силы, которая заставляла меня вцепляться в его плечи и шептать проклятия. Вместо этого — медленное, бесконечное погружение, растворение границ между мной и ним, между прошлым и будущим, между тем, что было, и тем, что будет.

Он был повсюду. Внутри меня и снаружи. Он заполнял меня — не физически, а как-то иначе, на уровне, для которого в человеческом языке нет слов, потому что человеческий язык не создан для таких вещей. Человеческий язык создан для того, чтобы сказать «я хочу пить» или «дай мне хлеб», а не для того, чтобы описать то, как две души переплетаются в серебряном тумане под взглядами древних звезд.

Это было похоже на то, как если бы две реки сливались в одну. Они не теряют себя, не исчезают, не перестают быть реками — но становятся чем-то большим, чем каждая по отдельности. Они текут вместе, и их воды смешиваются, и уже нельзя понять, где кончается одна и начинается другая.

Мы были такими реками.

Я чувствовала, как его магия течет по моим венам, смешиваясь с кровью, с теплом, с той неведомой субстанцией, которая, наверное, и есть жизнь. Я чувствовала, как его мысли — полные тысяч лет воспоминаний — проникают в мою голову, и я не отгораживалась, не защищалась. Я принимала все. Каждую боль. Каждую потерю. Каждую надежду.

Мы двигались вместе — в такт, в унисон, без слов, без звуков, в полной тишине этого серебряного пространства. Иногда он замедлялся, и тогда я чувствовала, как его пульс бьется в ритме с моим — медленно, спокойно, точно шелест листьев в безветренную погоду. Иногда он ускорялся, и тогда звезды вокруг начинали кружиться, и я теряла ощущение верха и низа, прошлого и будущего, оставалось только настоящее — здесь и сейчас, он и я.

Я не знаю, сколько это длилось. Может быть, минуту. Может быть, час. Может быть, вечность. В этом пространстве время не имело значения.

Он показывал мне свою жизнь.

Я видела его маленьким — серебряные глаза на детском лице, волосы еще светлее, почти белые. Он сидел на коленях у женщины с такими же серебряными глазами, и она пела ему песню на незнакомом языке, и в ее голосе было столько любви, что у меня перехватило дыхание.

Потом она исчезла. Все исчезали. Он хоронил своих родителей и своих друзей. Он стоял у могил и смотрел на звезды, и его лицо было спокойным, но внутри него разрывалась какая-то пружина, и я чувствовала эту боль как свою.

Я видела, как он бродит по пустынным планетам — красным, фиолетовым, черным, — где нет ничего, кроме песка и ветра. Он искал что-то — не знаю что, и он сам, кажется, не знал. Может быть, смысл. Может быть, покой. Может быть, ответ на вопрос, зачем он живет так долго.

Я видела, как он медитирует на вершинах гор — там, где воздух такой разреженный, что человек не может дышать, но ему было все равно. Он сидел, скрестив ноги, и его серебряная магия поднималась к небу тонкими нитями, и я чувствовала, как эти нити тянутся к звездам, и звезды отвечают.

Я видела, как он разговаривает с духами древних лесов — теми самыми, полупрозрачными существами, которых я не могла описать. Он знал их имена, а они знали его. Они говорили на языке, которого я не понимала, но смысл доходил до меня без слов: «Ты не один. Мы с тобой. Но мы не такие, как ты».