Арина Роз – Истинная для шестерых. Продолжение следует... (страница 12)

Я чувствовала его боль и его усталость.

Но под всей этой усталостью и болью, под всеми потерями — я чувствовала его веру. Странную, нерациональную, почти детскую веру в то, что когда-нибудь появится кто-то, кто поймет. Кто придет и не испугается. Кто посмотрит в его серебряные глаза и не отведет взгляд.

Я поняла. Всем своим существом — каждой клеткой, каждой молекулой, каждой частицей, из которой я состояла.

Он ждал меня.

И я пришла.

Пусть не по своей воле — меня привезли, засунули в симуляцию, поставили перед выбором. Но я пришла. И я здесь, с ним, в этом серебряном тумане, под этими живыми звездами. И это не случайность. И не совпадение.

Это судьба.

Или магия.

Или просто череда событий, которые привели меня в нужное место в нужное время.

Я не знала, как это называется. Но я знала, что не хочу отсюда уходить. Не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Не хочу возвращаться в холодный металлический корабль, в пижаму с дурацким принтом, в реальность, где меня ждут еще четверо мужчин и правительственный крейсер.

Я хотела остаться здесь — с ним, в этой серебряной бесконечности, где нет времени, где нет боли, где есть только мы и звезды.

Но связь требовала завершения.

Я почувствовала это — как внутри меня, где-то в самой глубине, где-то там, где спала эта дурацкая связь, начинается что-то новое. Что-то, чему нет названия. Что-то похожее на цветок, который распускается из бутона. На волну, которая поднимается в океане. На свет, который просачивается сквозь тучи.

Он замедлился. И ускорился. И снова замедлился. Наши движения стали мягче и глубже. Я не знаю, как это описать. Это было как музыка, где нет нот, но есть ритм, и ты чувствуешь его всем телом. Как танец, в котором нет правильных движений, но ты знаешь, куда поставить ногу, потому что партнер ведет тебя.

Он вошел в меня глубже — не физически, а на том уровне, где не было физики. И я почувствовала, как мое тело — то, настоящее, которое осталось где-то там, на камбузе, — выгибается, точно лук перед выстрелом. Как мышцы напрягаются и расслабляются без моей команды. Как дыхание становится глубже и чаще.

Я отдалась этому ощущению. Отдалась ему. Отдалась магии.

То, что я испытала казалось было для меня совершенно непривычным. Это было похоже на то, как если бы я всю жизнь стояла на берегу, смотрела на океан и вдруг шагнула в воду. И вода оказалась теплой, приятной, обволакивающей. И я поплыла, и мне было легко, и я не хотела останавливаться.

Меня накрыло медленно — как теплая волна, как мягкое одеяло, как мамины руки. Я почувствовала, как все мое тело — буквально каждая его клеточка — наполняется светом. Серебряным, мягким, теплым. Он шел откуда-то изнутри, из самой глубины, и разливался по мне, как вода по сухой земле.

Я замерла — не дыша, не двигаясь, не думая.

И в этот момент, в этой полной тишине, в этой полной неподвижности, я почувствовала, как метка проступает на моей коже. На внутренней стороне бедра — холодная, серебряная, изящная. Как снежинка. Как морозный узор на стекле. Как кружево, сотканное из света.

Она пульсировала в такт моему сердцу — медленно, спокойно, умиротворенно.

Я открыла глаза.

Проснулась я на холодном полу камбуза. Лежала на боку, поджав колени к груди, и щекой чувствовала рифленую поверхность металлических плит. Руки дрожали. Все тело дрожало — мелкой, неуправляемой дрожью, как после долгой болезни, когда температура наконец спадает.

Шейд сидел рядом, скрестив ноги. Его серебряные глаза смотрели на меня — не сверху вниз, не с высоты его мудрости, а прямо, как равный на равного. В них не было ни превосходства, ни жалости, только тихая, глубокая благодарность. И еще что-то, похожее на удивление — будто он сам не верил, что это произошло.

Метка горела на внутренней стороне бедра. Я не видела ее, но чувствовала — холодный, серебряный узор, который пульсировал в такт сердцу. Он был очень красивым.

А потом я плакала. Сама не знала, почему. Слезы текли по щекам, капали на холодный металлический пол, и я не вытирала их — просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как каждая слезинка уносит с собой что-то, что мешало мне жить.

— Это нормально, — сказал Шейд. — Магия часто вызывает слезы. Это очищение.

— Я не из-за магии, — прошептала я. Голос сорвался, сломался где-то на середине, превратился в хрип. — Я из-за тебя.

Он не ответил. Просто погладил меня по голове — легко, почти невесомо, как прикосновение легкого ветерка в жаркий день. И в этом жесте было столько нежности, что я снова заплакала.

Я позволила себе минуту слабости — просто лежать и плакать, чувствуя, как его пальцы перебирают мои волосы, как его спокойствие передается мне, как в груди становится тише и светлее. Потом я села, вытерла лицо рукавом и посмотрела на него.

— Спасибо, — сказала я.

— Тебе спасибо, — ответил он.

Я не стала спрашивать, за что. Я и так знала.

Я поднялась на ноги. Тело все еще дрожало, но теперь это была не слабость — скорее, переизбыток чего-то нового, чему я еще не научилась управлять. Метка пульсировала спокойно, ровно, напоминая о том, что только что произошло.

— Мне нужно идти к Блэйду, — спокойно сказала я.

Я кивнула и пошла к двери. У выхода остановилась, обернулась.

Шейд все так же сидел на полу, скрестив ноги. Серебряные глаза светились в полумраке камбуза.

— Мы обязательно повторим это, — сказала я. — После всего.

— Я знаю, — ответил он.

Я вышла в коридор и пошла к тренировочному залу — туда, где меня ждал Блэйд. Наверное, закрепить связь с ним будет сложнее всего.

Метка на бедре пульсировала в такт шагам, и в этой пульсации было что-то успокаивающее. Что-то, что говорило: ты не одна. Даже когда идешь по пустому коридору босиком. Даже когда не знаешь, что будет дальше.

Я не одна.

И это, кажется, самое главное.

Глава 12. Исцеление

Блэйд.

Он был следующим. И, казалось, это мне дастся тяжелее всего. Не потому, что он был страшным или отталкивающим — нет. А потому, что он сам считал себя таким. И мне предстояло доказать ему обратное.

Я нашла его в тренировочном зале. Он стоял посреди пустого помещения, освещенного только узкими полосами аварийных ламп, которые выхватывали из темноты то его плечо, то край лица, то сжатые кулаки. Он смотрел в стену — белую, голую, без единого пятна, — и его спина была напряжена, как струна. Кулаки сжаты до белых костяшек. Единственный глаз закрыт.

— Блэйд, — позвала я.

Он вздрогнул. Не обернулся.

— Уходи, — сказал он глухо. Голос звучал так, будто шел из-под земли.

— Нет.

— Саша, пожалуйста. Я не... — Он запнулся, сглотнул. — Я не смогу сдержаться. Не в том смысле. Я просто...

— Ты не что? — Я подошла ближе. — Не хочешь? Не можешь? Боишься?

— Я уродлив, — выдохнул он, и это слово повисло в воздухе, тяжелое, как приговор. — Посмотри на меня. Шрамы, повязка, искалеченное лицо. Ты заслуживаешь лучшего.

Я встала перед ним. Подняла руку и коснулась его щеки. Он дернулся, как от удара, но не отшатнулся. Стоял, затаив дыхание.

— Ты спас меня, — сказала я. — Ты вырвал меня из лап работорговцев. Ты думаешь, что какие-то шрамы меня остановят?

— Они не «какие-то», — его голос сорвался, сломался где-то на середине фразы. — Мое лицо — это один сплошной шрам. Каждый, кто на меня смотрит, видит только это. Я не могу смотреть на себя в зеркало, а ты предлагаешь...

— Я предлагаю тебе посмотреть на меня.

Я взяла его лицо в ладони. Заставила повернуться ко мне. Заставила открыть единственный глаз — и увидела в нем столько боли, что на секунду забыла, как дышать. Там было все — и страх, и надежда, и отчаяние, и что-то еще, очень хрупкое, очень маленькое, что пряталось в самой глубине.

— Ты спас меня, — повторила я, медленно, по слогам, чтобы он понял. — Ты был рядом, когда я просыпалась. Ты поймал мою руку, когда я хотела сорвать капельницу. Ты не говорил красивых слов, не обещал золотые горы. Ты просто был рядом. И этого достаточно. Этого более чем достаточно.

— Саша...

— Заткнись. — Я потянулась к его повязке. — Можно?

Он замер. Напрягся так, что, казалось, кости затрещат, мышцы вздулись под кожей. Потом чуть кивнул — едва заметно, но я увидела.

Я сняла повязку.

Под ней была впадина — пустая глазница, стянутая неровной, багровой кожей, блестящей от старых шрамов. Шрамы расходились от нее в стороны, как паучьи лапы, пересекали скулу, лоб, подбородок, спускались на шею, терялись за воротом свитера. В свете аварийных ламп они казались почти черными — глубокими, старыми, зажившими, но не забытыми.