Арина Предгорная – Полёт совиного пёрышка (страница 31)

«Соберись, – приказала я себе, балансируя на острие беспамятства. – Нет никакого подвала с масками на чудовищах. Микстура на расстоянии вытянутой руки, надо дотянуться, и всё прекратится». Надо повернуться на бок и протянуть руку. Всего-то. Тело стало неповоротливым, не слушалось, я не чувствовала рук, но, кажется, много времени спустя преодолела огромное расстояние до стакана. Чувствовала резные грани стекла под пальцами, но не запомнила ни одного глотка, не помнила, как вернула стакан на столик. Голову придавило к подушке, лицом вниз, но лежать так было невозможно, слишком кружилась голова. Не задохнуться бы. Сычик не сможет меня переложить. Не хватало воздуха; надо перевернуться. Надо. Веки перестали подниматься.

Очнулась в темноте, светильники не горели. Кое-как разлепила ресницы, пыталась смотреть перед собой, а вокруг звенела абсолютная тишина. Хотела позвать Рене, но не сумела извлечь ни звука, а потом чуть в стороне возникло тусклое серебристое сияние. Я с трудом повернула голову, осознав себя лежащей на спине, и разглядела сидящую на постели фигуру. Мужскую или женскую? Очень хотелось пить, знобило так, что зубы стучали друг о друга, а обжигающее давление в горле никуда не делось. Сияние приблизилось: надо мной склонилось очень знакомое лицо, и тоска сжала сердце, когда я разглядела абсолютно белые волосы, уложенные короной на голове, ласковую улыбку и очень печальный взгляд.

– Посиди со мной, – беззвучно попросила я. – Мама. Мне очень плохо.

Тонкие полупрозрачные руки погладили пылающее лицо, легли на шею, спустились немного ниже, к источнику изматывающего жара.

– Потерпи немного, ласточка моя. Совсем чуть-чуть, немного осталось.

Её губы не шевелились, во мраке, слегка подсвеченным бледным серебром, мамин взгляд изменился, стал пронизывающим, очень внимательным, ощутимо потянуло холодом. Я вдруг испугалась.

Мама ушла вслед за отцом, в день его казни, не дождавшись своей. Я не видела её тела, лишь раз тайно побывала на её могиле; в моей памяти она оставалась живой, а сейчас её окружал неправильный свет, искажая родные черты. Я хотела сбросить её руки со своего горла, но не могла шевельнуть и пальцем.

– Я…хочу…жить, – просипела я, не в силах отвести взгляда от её лица.

Уголки её губ, когда-то ярких и полных, слабо дёрнулись, или мне привиделось? Тусклый серебряный контур начал таять, а я смотрела и смотрела, как растворялась во мраке последняя слабая искорка, потом, снова оставшись одна, с трудом повернула голову в сторону столика с лекарствами: я приняла их все или пила только из одного стакана? Сердце всё ещё стучало неровно, испуганно. Над изголовьем, излучая мягкий розоватый свет, парил светильник, но я хорошо помнила, что очнулась в полной темноте, не считая призрачного сияния мамы. Зажечь его, будучи в беспамятстве, я никак не могла. Рене..? Где он, кстати? Собравшись с силами, я позвала птицу и краем глаза уловила ответное движение сбоку. Двигаться никак не выходило, жар и полное бессилие; я поняла, что если немедленно не пошевелю хоть пальцем, просто умру. Собрала в кучку остатки отчаяния и упрямства и приподнялась на постели, скосила глаза на прикроватный столик. Все подготовленные ёмкости стояли нетронутыми. Я так и не приняла ни одного, мне это только приснилось?.. Я упала обратно и, кажется, падала очень долго, успев напоследок ощутить на лице смазанное прикосновение птичьих перьев.

Наверное, мама всё-таки забрала меня с собой и там, по первым ощущениям, было неплохо. Лихорадка отступила и плечи перестал сотрясать озноб, прекратилась жажда. И никаких жутких масок и скалящихся морд. Со всех сторон окутывало тепло, ничуть не похожее на объятия одеяла, в которое я завернулась в начале приступа. Еле слышный, повторяющийся звук заставил меня напрячь слух и, спустя некоторое время, он оформился в тихие, полные безысходной тоски слова на незнакомом языке. Почему-то именно чужая речь убедила в том, что на тот свет я ещё не отправилась. Я пошевелилась и поняла, что положение тела не самое удобное, но было так тепло, что готова была потерпеть ещё. Не с первого раза получилось открыть глаза.

Сквозь мутную пелену я разглядела осунувшееся, несчастное лицо Рене, сильно отросшие тёмные пряди волос, почти касающиеся моего лба. Я лежала на его руках, он то гладил меня по лицу, то склонялся совсем низко, касался губами горячих висков. И тихо говорил что-то на своём наречии, из всего потока я разобрала только «лиро» и своё имя. У него были восхитительно прохладные ладони, а я после пережитого была слабее новорожденного котёнка и позволила себе ещё одну недозволительную слабость: не прогонять, не просить, едва очнувшись, соблюдать положенную дистанцию.

– Дэри, – позвал Рене, переходя на логнос. – Прости меня, ласточка. Я не должен был подвергать тебя такому риску. Дай мне в морду, посади в корзинку… Вытащи все перья из этого чучела, заслужил. Только вернись, пожалуйста.

Не осталось сил цепляться к «ласточке», я вдохнула пахнущий горькими лекарствами воздух. Зрение понемногу прояснялось, позволяя разглядеть и проступившую на лице Рене щетину, и поблёскивающий на шее кулон. Щетина смутила меня сильнее всего: сколько же времени прошло?

– Долго всё это длилось? – с трудом ворочая языком, спросила я.

– Рассвет скоро.

Всего одну ночь. Я думала, больше. Но… рассвет? В это время суток вельвинд обычно становился птицей.

– Мне показалось, ты почти умерла, – прошептал Рене, пряча глаза. – Столь сильного проявления недуга я не видел; ты бредила и не могла взять в руки стакан с зельем.

– А как тогда..?

Я приподнялась, заглянула через плечо Рене, увидела пустые склянки и пузырьки.

– Я тебя напоил, сразу же, как сумел обернуться. Прости, лиро. Это дурацкое тело совы не способно удержать даже самый маленький пузырёк. Так боялся опоздать… Тебе лучше?

Я завозилась, садясь поудобнее, а вельвинд не спешил отстраняться, продолжал гладить по волосам. Получается, мне привиделась не только мама, но и некоторые собственные действия, которых в реальности так и не случилось.

– Вроде жива, – объявила я, чувствуя, что и противное головокружение оставило.

Как же хорошо-то!

– Судя по тому, что я увидел, тебе нельзя останавливать приём зелий, – с сожалением признал сыч. – Без них ты действительно умираешь. Прости, ласточка, что заставил пройти тебя через этот кошмар.

А мне с каждым вдохом становилось легче.

– Всё хорошо, Рене. Ты не виноват. Экспериментировать больше не будем, надо вернуться к начальному плану: собрать деньги на побег и найти понимающего в таких вещах мага.

Как обычно, только на словах было легко.

***

Глава 12.3

Рене изнывал от бездействия и бессилия, его нервозность передавалась мне, но мы могли лишь продолжать то, что начали. Когда он был человеком, я учила его читать и писать на имперском, сопровождала на тайные прогулки на замковую стену и полюбившуюся, висящую над ущельем смотровую башню. В теле сыча он продолжал разбойничать, регулярно приносил серебряные и золотые монеты, а я каждый раз договаривалась со своей совестью, складывая деньги в тайничок. Изготавливала свои картины, ждала в гости Ализарду, а ещё, посоветовавшись с Рене, который после неудачного эксперимента с зельями не считал себя вправе давать мне какие-либо советы, зашла с другой стороны. Неделя за неделей, я понемножечку уменьшала дозировку лекарств. В первые разы было страшно, но вместо уводящих в беспамятство и бред приступов я становилась вялой и слабой, вместо привычной активности валялась в постели и читала книги. Через некоторое время слабость прошла, а я, к маленькой своей радости, обнаружила, что и уменьшенные порции микстур и порошков дают свой результат.

К ежедневным заботам и занятиям добавилось новое: я во что бы то ни стало вознамерилась освоить хотя бы несколько базовых магических действий. Каждый день я отводила время для тренировок, мучила голосовые связки определённым образом произносимыми звуками, училась создавать намерение, складывала пальцы в затейливые жесты. Намерение получалось, остальное не очень, но я не сдавалась. Сыч одобрительно улыбался. В самый первый урок, который он застал в человеческом облике, Рене подхватил заклинание, пробуя его на слух, мотнул головой и сказал что-то на нари, вытянул руку ладонью вверх, лодочкой сложил три пальца. Я наблюдала, затаив дыхание. Несколько секунд ничего не происходило, а потом центральная в тройном подсвечнике свеча вспыхнула робким огоньком. Я едва не взвизгнула, повернулась к недоверчиво улыбающемуся птицу.

– Это такие крохи, лиро, – ответил он на поток моих поздравлений и радостной восторженности. – Этому и без дара в крови можно научиться. Но…я рад, что хоть такой огонёк выходит. Пригодится.

А мне и такая кроха пока не давалась. Рене в этих занятиях помогал чем мог.

Деньги накапливались медленно, вот что угнетало. Лиз узнала для меня примерную стоимость «ключа»: имеющейся суммы не хватало и на половину, а ведь не только на артефакт нужны средства. Да, тётя обещала добавить и свои, но у неё тоже не было больших денег; она, в прошлом большая модница, ныне редко баловала себя обновками, я видела одни и те же платья и верхнюю одежду, а ведь ей ещё приходилось содержать оставшийся от деда столичный дом. Я безумно хотела вырваться на свободу, но беззастенчиво пользоваться незначительными средствами Лиз мне было совестно, и я нечасто принимала от неё финансовую помощь.