Арина Фишш – Сексуальное исцеление. Как прошлое влияет на наше настоящее (страница 1)
Арина Фишш
Сексуальное исцеление. Как прошлое влияет на наше настоящее
Введение в часть первую: Невидимые режиссеры
Представьте себе огромный театр. На сцене – двое обнаженных людей. Они шепчут слова, тянутся друг к другу, замирают в нежности или, наоборот, ссорятся, отворачиваются к стене и лечат обиду молчанием. Мы смотрим на них и думаем, что это они – авторы этой пьесы. Что это их личный выбор – так любить, так хотеть, так отталкивать.
Но если отодвинуть тяжелый бархатный занавес и заглянуть за кулисы, мы увидим там толпу. Там стоят наши родители – молодые, злые, уставшие или влюбленные. Там плачет в углу наш внутренний ребенок, которому когда-то было очень стыдно. Там дремлет память нашего тела, которая помнит, как нас впервые взяли на руки (или не взяли). Там сидит подросток, листавший журнал или первый сайт с замиранием сердца и пульсом в висках.
Это они – режиссеры. Это они написали сценарий, по которому мы сейчас живем в постели. И самое смешное и грустное одновременно: мы даже не знаем их имен.
Сексуальность – это не функция организма, которую можно починить, как кран на кухне. Это автобиография, написанная кожей, нервными окончаниями и самыми ранними воспоминаниями. Это язык, на котором говорит наше бессознательное. И прежде, чем мы научимся получать удовольствие, нам придется научиться читать.
Эта книга – не про «101 позу Камасутры» и не про то, как «заставить его хотеть тебя через 5 минут после знакомства». Таких книг навалом, и они обычно работают как обезболивающее: сняли симптом, а причина осталась гнить внутри. Эта книга – про вскрытие. Про храбрость заглянуть в те архивы, которые мы привыкли пыльными коробками складировать в подвале души. Там пахнет нафталином и старыми обидами, но именно там лежит ключ от спальни, в которой вам действительно хорошо.
В первой части мы отправимся в археологическую экспедицию. Мы возьмем кисточки и бережно, слой за слоем, снимем пыль с нашего прошлого. Мы начнем с самого начала – с того момента, когда мы еще даже не родились, но уже учились любить.
Глава 1. Секс как автобиография: От первой клетки до первого объятия
Там, где нас еще нет, но мы уже чувствуем
Вы когда-нибудь задумывались, какой у вас был самый первый сексуальный опыт? Нет, речь не о школьной дискотеке, где вас впервые поцеловали, прижав к стенке, пахнущей масляной краской. И не о том курортном романе, о котором вы пытались забыть. Самый первый сексуальный опыт случился с вами задолго до того, как вы научились говорить. Более того, он случился до того, как вы родились.
Наша сексуальность начинается не с полового созревания и даже не с первого прикосновения к своим гениталиям. Она начинается с ощущения себя в пространстве. С безопасности. С тепла.
Давайте совершим небольшое путешествие во времени. Представьте себя крошечным существом, плавающим в теплом, соленом, абсолютно темном океане. Это внутриутробный мир. Здесь нет голода – питание поступает само. Здесь нет холода – температура идеальна. Здесь нет одиночества – вы постоянно слышите ритмичный стук, который будете всю жизнь подсознательно искать в звуке барабанов, в громкой музыке или в биении сердца любимого человека, прижавшегося к вашей груди.
Это стук сердца матери.
С первой по девятую неделю беременности у эмбриона формируются тактильные рецепторы. Сначала они появляются вокруг рта – потому что рот – это первый инструмент познания мира, первая эрогенная зона. К 11-й неделе чувствительность распространяется на ладони и подошвы ног. К 17-й неделе – на весь живот и область гениталий. Представляете? Вы еще весите меньше двухсот граммов, а ваша кожа уже способна чувствовать.
Что же она чувствует? Амниотическую жидкость, ласково омывающую тело. Стенки матки, которые становятся то мягче, то более упругие. Материнские руки, которые иногда ложатся на живот, и это прикосновение меняет давление, меняет химию. Это первое объятие в жизни. Оно бессловесное, но оно кодирует программу: «мир безопасен» или «мир напряжен».
Научная справка: Исследования психофизиолога Томаса Верни (автор книги «Нерожденный разум») показывают, что нейрогормональная система плода полностью функциональна к 20-й неделе беременности. Когда мать испытывает хронический стресс, в кровь выбрасывается кортизол, который преодолевает плацентарный барьер. Плод «купается» в гормонах тревоги. Его формирующийся мозг запоминает это состояние как «фоновый шум» реальности. И наоборот, когда мать спокойна и расслаблена, плод получает дофаминовые и эндорфиновые «ванны».
Это еще не секс в нашем понимании. Но это уже база. Это уже настройка системы «удовольствие – боль – безопасность – тревога».
Рождение как первый экзистенциальный опыт
А потом случается катастрофа. Райский сад, в котором было тепло, темно и сытно, начинает сжиматься. Стены, которые были надежной защитой, превращаются в тиски. Гидравлический удар, сдавливание, удушье – и вас с чудовищной силой выталкивают в мир, где ярко (глаза не привыкли), холодно (температура упала на 10-15 градусов) и где нужно делать что-то невероятно сложное – дышать.
Роды – это первый стресс. Первая травма или первая победа.
Психологи, работающие с телесными практиками, давно заметили странную закономерность. Люди, рожденные в результате стремительных родов (быстро, напором, без паузы), во взрослой жизни часто нетерпеливы в сексе. Им нужно все и сразу. Прелюдия для них – скучная обязаловка. Они хотят проникновения, разрядки, финала. Потому что их тело помнит: выход есть, надо просто прорваться, не ждать.
Люди, рожденные в результате затяжных, тяжелых родов, могут демонстрировать противоположную стратегию. Им сложно «отпустить» контроль. Оргазм – это ведь тоже потеря контроля, маленькая смерть. И если ваше первое путешествие в этот мир было связано с удушьем и страхом, тело может сопротивляться расслаблению в кульминационный момент. Оно помнит: если потеряешь контроль – задохнешься.
Есть даже наблюдения, связанные с кесаревым сечением. Ребенок, который не прошел через родовые пути, не получил мощного тактильного «обжима» всем телом. У него не включилась в полной мере программа гормонального всплеска, необходимого для запуска дыхания. В сексологии существует гипотеза (спорная, но интересная), что такие люди во взрослом возрасте могут нуждаться в более интенсивной тактильной стимуляции для достижения возбуждения, им нужно больше «обнимательных» практик, чтобы тело поверило: контакт реален.
История из жизни, часть 1: Андрей и его нелюбовь к объятиям
Андрею 34 года. Он успешный архитектор, высокий, слегка угловатый, с красивыми руками, которые постоянно что-то чертят в воздухе, когда он объясняет. К нему привела жена, Света. Света плакала в коридоре, пока Андрей сидел в кресле с непроницаемым лицом.
– Я не понимаю, что не так, – всхлипывала она потом уже при мне. – У нас все хорошо. Он заботливый, он помнит про даты, он дарит цветы. Но… он меня не трогает. То есть трогает, когда секс. А просто так… я подойду, обниму, а он каменеет. Спина напрягается, он терпит пару секунд, а потом мягко отстраняется. Говорит: «Ну что ты, я же здесь». А мне кажется, что между нами стекло.
Андрей слушал, барабаня пальцами по подлокотнику. Потом сухо сказал:
– Я не понимаю, что она хочет. Я не люблю эти… обжимания. Это липко и душно. Я люблю ее, я хочу ее, но зачем эти тактильные излишества?
Мы начали копать. И копнули глубоко.
Андрей родился на два месяца раньше срока, весил чуть больше полутора килограммов. Это было в конце восьмидесятых, реанимация для новорожденных выглядела не так, как сейчас. Первые три недели своей жизни он провел в кувезе – специальном инкубаторе для недоношенных детей. Это пластиковый ящик с дырочками для рук персонала. Там поддерживается температура, влажность, кислород. Но там нет мамы. Там нет объятий.
В то время считалось, что недоношенных детей лучше лишний раз не трогать – стерильность, риск инфекции. Сейчас наука шагнула вперед, и метод «кенгуру» (когда мать носит ребенка на груди, кожа к коже) признан золотым стандартом выхаживания. А тогда Андрей лежал в пластиковом гробу, окруженный пикающими приборами.
Что чувствует младенец, которого не берут на руки? Его мозг получает сигнал: «Я один, я брошен, мир холоден». Это не формулируется словами, это записывается на подкорку.
Когда Света обнимала Андрея, его тело не чувствовало любви. Его тело чувствовало угрозу. Дыхание сбивалось, спина напрягалась, хотелось отстраниться. Это не Андрей не любил Свету. Это его младенец, запертый в кувезе, до сих пор кричал: «Слишком тесно, слишком душно, уберите руки». Он выучил, что прикосновение – это не тепло, а изоляция. Парадокс, но в кувезе он был один, и единственным прикосновением были уколы, заборы крови, холодные руки медсестер. Прикосновение = боль. Прикосновение = одиночество.
Мы работали долго. Мы учили его тело заново – медленно, через дыхание, через безопасные касания шарфа к коже – принимать тепло. Мы делали упражнения, где он сам контролировал глубину и длительность объятий со Светой. Света оказалась удивительно терпеливой. Через полгода Андрей впервые сам, без просьбы, подошел и обнял ее сзади, когда она мыла посуду. Она расплакалась. А он сказал: «Странно… А ведь мне не душно. Мне… спокойно».