Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 28)

Нажимает кнопку первого этажа и недовольно вздыхает:

— Хоть табличку на шею вешай, что ты замужем.

— Это ненадолго, — цокаю я. — Мы разводимся с Мишей.

— Ты смотри, а, — Римма скрещивает руки на груди. — Как эти мужики чуют, что баба почти свободная. Выскочил же из ниоткуда и раз хвост распушил.

— А еще, вероятно, он каким-то мужским чутьем понял, что я без трусов, — пожимаю плечами и невозмутимо поправляю волосы слабыми пальцами.

— Что?

— Долгая история, которую я сама еще не поняла. У самой слишком много вопросов.

Обескураженное молчание, и когда на табло над дверями лифта загорается цифра “2”, Римма громко ойкает и испуганно прижимает ладонь к лицу.

— Что?

— Похоже все, что я засняла для истории… — она откашливается и сипло шепчет, — отправила Михаилу. И да, то, как ты падаешь в руки зубастого очкарика, я тоже сняла.

Я немного не догоняю паники Риммы, и поэтому лишь вскидываю бровь:

— И что?

Любой человек помог бы слабой женщине, которая не может устоять на ногах.

Ничего сверхъестественного не произошло, либо я реально из-за операции на мозге туго соображаю.

— Это было слишком… — Римма задумывается, — как из кино, что ли… Ты падаешь, а он тебя ловит…

— Как из романтической комедии?

— Да.

— И ты это отправила Михаилу.

— Да.

— Если ты думаешь, что тебе прилетит за это, то удали, — поглаживаю щеку.

— Он уже мое сообщение прочитал, — тихо отзывается Римма, — две галочки горят. Удалить уже не могу. И прилетит-то не мне.

— А кому? — поднимаю растерянный взгляд.

— Тому, кто без трусов упал в руки чужого мужика, — Римма хмурится в экран смартфона. — Подозрительно молчит, зараза. Пересматривает, что ли?

Глава 38. Какими вы были?

— Мам, — сонно сипит Оксанка и медленно моргает, отчаянно противясь сну, — вы с папой так и ругаетесь, да?

Вот что мне ответить? Соврать?

— Сейчас уже так поздно, а папа еще не вернулся домой, — просовывает руки под подушку и тяжело вздыхает, — значит, опять ругались.

Миша совсем уж охамел сегодня. Мало того, что скинул меня на Римму, так еще и не торопится домой, будто нас не ждет серьезный семейный разговор о разводе.

Одна я не буду поднимать такую сложную беседу с детьми. Во-первых, огребать от дочери и сына должен он, а не я, а, во-вторых, это его мужская ответственность быть честным перед детьми.

А его до сих пор дома нет.

Может, что случилось?

Напрягаюсь от кончиков пальцев ног до макушки. Посмотрел видео, как меня в полете ловит другой мужчина, и, например, попал в аварию?

Глупости какие. Видео — невинное, и нет там ничего такого, что могло бы оскорбить или возмутить моего почти бывшего мужа до такой степени, чтобы он от злости врезался в столб.

И почему он должен злиться? С чего вдруг? Я бы поняла его гнев только в том случае, если бы я с незнакомцем на глазах у толпы решила поцеловаться. Вот это было бы некрасиво, возмутительно и неприлично, потому что мы все же еще женаты.

Вряд ли он ревнует. Да, ревность тут ни при чем.

Ревнуют тех, кого любят, а меня разлюбили уже давно. Еще до операции.

— Мам…

— Солнышко… — вздыхаю, — да, мы с папой ссоримся.

Зинаида же сказала, что надо быть с детьми честными. Я ее послушаю.

Оксана хмурится и поджимает губы. Как больно за ее маленькое сердечко, которое упрямо верит, что у нас все будет хорошо, а нам с Мишей придется разбить эту глупую наивную надежду.

— Почему ссоритесь?

— Потому… потому что все изменилось, — отвожу взгляд на тусклый ночник в форме пузатого медвежонка, — мы изменились. Да, мама и папа изменились за это время.

— Это как?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Например, когда мы только встретились, мы совсем другими были.

— Какими? — Оксана неожиданно побеждает сонливость и заинтересованно привстает на руках.

Серьезно так смотрит на меня и в детском любопытстве переспрашивает, — какими, мам?

Не хочу отвечать на этот вопрос. Меня даже пробивает резкое и злое раздражение на дочь, которая должна уже спать.

Не до разговоров нам сейчас, потому что уже поздно, а завтра никто школу не отменял.

Я хочу огрызнуться на Оксану, будто зверь, которого ткнули раскаленными прутом в открытую рану, но вовремя прикусываю язык.

Также со мной огрызался после моего пробуждения Миша. Его также злили до острого раздражения мои слезы.

— Мам.

— Я была веселой, — сдавленно отвечаю я. — Яркой, громкой. Много и глупо шутила, — перевожу взгляд на Оксану. — Я носила очень короткие юбки и высокие каблуки, на которых я умела даже бегать, если опаздывала. Я ничего не боялась, Оксана.

Я будто не про себя рассказываю, а про кого-то другого. Будто про выдуманную девчонку-хохотушку, которая по утрам с криками бежала за трамваем и требовала подождать или хотя бы притормозить.

— А папа?

Я отворачиваюсь и поджимаю губы не в силах сделать даже вдох.

— Каким был папа?

— Красивым самодовольным козлом! — повышаю голос и зло смотрю на Оксану, которая испуганно округляет глаза. — Вот каким он был! Вокруг него вечно девки крутились, а он… идет себе, с ними сквозь зубы разговаривает, морду кривит рычу я, — белая рубашечка на несколько пуговиц расстегнута, рукава закатаны.

Волосы взъерошены… Боже, какая я дура была, — опять отворачиваюсь и скрещиваю руки на груди.

— Я же уже тогда знала, что он сволочь.

— Мам!

— Это была моя ошибка, Оксана, — вздыхаю. — Этот козлина однажды зырк на меня, а ему в ответ… рожу скривила и язык показала… Господи, — прижимаю к лицу ладонь, — ну, дура же. У меня уже тогда с мозгами не все было в порядке.

— А дальше?

— Дальше твой папа, — перевожу злой взгляд на Оксану, — очень был впечатлен отличницей в короткой юбке и больше не давал прохода.

Он тогда после моей глупой детской гримасы подкараулили меня после пар, нагло затащил меня в закуток за университетским гардеробом и прохрипел в лицо:

— У тебя очаровательный язычок.