Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 22)

— Поэтому я заехала сначала по домашнему адресу, — хлопает ресницами и торопливо с наигранным смущением и неловкостью достает из папки листок, — надо только расписаться, — переводит на меня взгляд. Выдерживает паузу и ойкает, оглядываясь на настороженную Римму, — я ручку забыла. Не принесете ручку, пожалуйста. Сегодня день такой сумасшедший, а я все забываю, теряю.

Превосходная игра. Во-первых, она выпроваживает Римму на поиски ручки, а, во-вторых, Алина идет на злонамеренное унижение меня этой же самой ручкой, ведь разве я в состоянии сейчас ставить подпись?

Нет, не в состоянии, потому что в пальцах еще нет той силы и ловкости, которые позволяют человеку выписывать буквы.

— А где-то я откладывала Оксанкину ручку, — Римма лезет в ящик секретера, что стоит по левую сторону от дверей гостиной, — вот, нашла.

— Спасибо! — щебечет Алина и выхватывает из пальцев Риммы ручку с розовым помпоном на колпачке. — Какая милота, — переводит на меня взгляд, — ваша Оксаночка прям девочка-девочка.

Я такой же была. Тоже люблю розовое и пушистое.

Алина забирает у меня кружку-непроливайку, кладет на поднос листок-уведомление о том, что я лично получила документы из клиники и протягивает ручку:

— А по телефону у нее такой серьезный голосок, — улыбается еще шире, — в этом она похожа на папу, да? И сыночек тоже копия папы, — начинает чуть ли не сюсюкать, — сначала ежики колючие, но главное — найти подход. Да ведь? — оглядывается на Римму. — Вас уже подружились?

Очень жаль, что у меня нет сил воткнуть ручку в ногу Алине. Вот же тварина хитрожопая. В речах о моих детях она поделилась со мной, что Михаил был для нее колючим ежиком, которого она приручила к своим ласковым рукам.

— Кстати, у вас очень красивый сад, — Алина перескакивает на другую тему, не дожидаясь ответа от Риммы, которая обалдевает вместе со мной от незваной гостьи, — дом замечательный, — в его голосе проскальзывает восхищение, — для большой дружной семьи.

Глава 30. Хитрая Лиса и Колючий Ёжик

Смотрю в зеленые глаза Алины и понимаю, что передо мной стоит реально наглая, беспринципная и хитрая ведьма, которая мастерски владеет магией манипуляций, женского лукавства и природного очарования. Она такой родилась. Милая, обворожительная девочка, которая, вероятно, была любимицей у каждого прохожего, потому что наивно хлопала глазками, смущенно улыбалась и даже плакала, точно я вам говорю, очень трогательно.

Обычной женщине не переиграть эту очаровашку. Да и есть ли смысл?

— Подпишешь? — Алина заботливо смахивает с моего лба локон, а после отступает и в ожидании смотрит на меня.

Кто бы мог подумать, что обычная подпись однажды станет для меня символом моей победы или поражения перед наглой любовницей мужа.

И вот, я хочу сжать ручку настолько сильно, насколько я могу это сделать, а затем гордо поставить подпись, но потом я резко осознаю, что это наглая провокация.

Я не смогу поставить подпись.

Не смогу.

Нет, на это у меня сил, и я обязательно ручку выроню из дрожащих пальцев, а потом меня опять накроет злостью, отчаянием и жалостью к себе.

Я расплачусь, раскричусь и порадую своей слабостью Алину, которая только этого и ждет. Это будет еще одной каплей к черной депрессии, которая уже начала меня уже засасывать.

— Римма, подпиши, — протягиваю ручку моей “няньке”, которая, встрепенувшись, торопливо шагает ко мне, — так и напиши от имени Фроловой Надежды Павловны подтверждаю, что документы приняла. И подпись.

Я отказываюсь играть с хитрой лисой, отвечать на ее провокации, на истериках пытаться доказать всем и вся, что я способна на подвиги.

Я признаю, что я слабая и что я сижу в инвалидном кресле.

Я признаю, что мои руки меня не слушаются и что два дополнительных шага на беговой дорожке — это победа.

Я признаю, что сейчас я не смогу выжить без посторонней помощи и круглосуточной заботы.

Я признаю, что не могу самостоятельно сесть на унитаз, а потом с него встать. Не могу.

И, наконец, я признаю, что я давно перестала быть женщиной. Я была болью, страхом, отчаяньем, трагедией и бессонными ночами.

И я трезво и с холодной циничностью признаю, что я выживу без любви Миши, а вот без его денег, без его вовлеченности в поиск специалистов, контроля — нет.

Да, можно сколько угодно, рассуждать о его ответственности передо мной, как перед женой, как перед человеком, и что истинная любовь не сдается и разгорается ярче при невзгодах, но это все красивая лирика, а жизнь она жестокая. Не любовью Миша платил клинике, врачам и хирургу.

Грубо, но правда.

У любви очень эфемерная ценность. О ней любят петь, говорить, стихи писать, слезы лить, но у жизни выигрывают те, кто может отключить свои эмоции.

Вот и я со своими признаниями, наконец, осознаю правду Миши. С любовью к нему я сойду с ума и не встану на ноги, потому что эта любовь делает слишком больно.

Римма подхватывает листок с подноса и возвращается к секретеру, чтобы затем открыть откидную столешницу.

— От имени Фроловой… — старательно выводит буквы ручкой и смешно высовывает кончик языка.

Лишь с холодным сердцем можно принять свою слабость и то, что у меня есть все возможности встать на ноги и жить.

Какой мне нужен был муж в смертельной болезни? Любящий, страдающий и зацикленный на том, что потеряет меня, или тот, кто излечится от страха одиночества и без тоски кинет вызов смерти, потому что она его больше не пугает и потому что больше любовь не высасывает из него силы?

Я выбираю жизнь, а не сердце Михаила. Нет, не хочу быть любимым мертвым ангелом, на могиле которого мрачно хлещут дорогое пойло и пустым взглядом смотрят перед собой.

А это был вполне реальный сценарий для моего мужа.

— Подписала, — Римма шагает к Алине.

Я замечаю, что она едва заметно хмурится, а в глазах проскальзывает тень настороженности.

— Спасибо, что заехала, — говорю я. — Извини, но попрошу уйти. Мне надо пообедать, и меня опять ждут приключения. Сегодня начинается курс электростимуляции мышц.

— Да, конечно… — Алина аж теряется от моего равнодушного голоса.

Я принимаю, что для моего выживания и здоровья любовь Миши не нужна. Вот совсем, и я будто протрезвела. Освободилась. Как и освободился однажды Михаил, и теперь реабилитация не будет для меня пыткой.

— Римма, проводи Алину, — тянусь к кружке непроливайке с остатками чая. — Нам скоро выезжать.

Не люблю опаздывать.

Без стыда присасываюсь к кружке. Мне больше не стыдно за свои трясущиеся руки.

Мне нестрашно, потому что я не останусь на улице и за мою реабилитацию будет заплачено. Мне не больно, потому что я приняла истину Михаила. Поняла ее.

— Передавайте Мише привет, — Алина идет на новую провокацию, но она меня не царапает.

— Хорошо, — киваю, — хотя почему бы тебе не заехать в офис к Михаилу?

Придумай опять какой-нибудь предлог для колючего ежика, — хмыкаю, — Лиса и Ежик. Очень метафорично.

Глава 31. Там нечего обсуждать

Михаил заходит в гостиную, в которой я в полумраке слушаю перед сном аудио-книгу о какой-то несчастной сиротке, которая перенеслась в другой мир, когда тонула и оказалась среди злых суровых пиратов.

Глупая и наивная история о любви между невинной красавицей и очень злым капитаном пиратов.

Он ее стращает, всячески соблазняет, а она рыдает и краснеет от стыда, потому что капитан этот вечно без рубашки шляется по кораблю.

Я любила такие книги, потому что сама вместе с героинями смущалась, волновалась и, затаив дыхание, ждала страстных поцелуев.

Сейчас ничего шевелится в груди, и мышцы капитана пиратов совсем не смущают.

Михаил хмурится, а после неторопливо шагает к креслу, в которое напряженно садится. Мне лень вынимать наушники. Я дальше слушаю о том, как мрачный капитан пиратов домогается героини.

После Алины прошло несколько тихих дней без каких-либо скандалов и моих слез.

Я знаю, что Римма доложила Михаилу о том, что у нас была гостья и передала мои старые снимки, которые он якобы забыл. Сама я не стала поднимать этот вопрос.

Мне все равно.

Я сейчас пытаюсь понять, как мне после развода убедить моих детей, что своим побегом в частную школу они никому ничего не докажут. Сейчас я с ними стараюсь быть спокойной, ласковой, но не заискивающей.

Я чувствую их напряжение, тревогу и ожидание наших с Мишей скандалов, но не знаю, как их излечить. Оксанка наигранно весела, а Костик — молчалив и мрачен.

Выжидает, когда мы с Михаилом заговорим о разводе, чтобы поставить свой подростковый ультиматум, что он сваливает от нас.

Может, мне стоит его отпустить. Он уже не малышок, и должен понимать, что мамы и папы могут разводиться, встречать других и строить с этими другими людьми новые семьи.

Да, больно, обидно и досадно, но такова жизнь, и не я виновата в несправедливости, которая перемалывает сердца и души в кровавый фарш.